Саша Чекалов

 

2020

 

 

 

*  *  *

 

Опять, опять пурга лихая бесится,

весь мир тумана в полосу растёрт!

И не видать ни звёзд уже, ни месяца,

казалось бы…

 

А дерево — растёт.

 

Упрямо. Уцепившись. Изничтожившись

ветвями, и листвой, и всей корой…

Не веря, но —

вложившись будто тоже в жизнь:

одна ведь… Не предвидится второй.

 

Как мы… Ведь мы такие же, не правда ли?!

…Ведь нам не улыбается, чтоб мы

бумажными корабликами плавали

безвольно по течению зимы…

 

Ведь — гордо же звучим?!

…Как колокольчики

под нас дугой развесившей дугой…

 

Не нравится? Молчать!.. А ну, закончили:

судьба. (И не предвидится другой.)

 

…Есть этакая мания планировать

сюжет её… но хоть себе не лги.

Все точки расставляются — помимо ведь:

помимо воли,

натиска,

пурги.

 

Ты, сколько слов на ветер ни разбрасывай,

судьба — растёт.

Как дерево.

Как то,

что — больше: и феерии матрасовой,

и бешенства. (И ссылок на Кокто.)

 

Хоть бегаю, хоть кисну на диване я —

растёт! Как не мешало бы и вам…

 

(Публичное же самобичевание

всего лишь выдаёт гордыню-вамп.)

 

И — всё бы ничего… да мир-тефтелина

разварен — аж ко дну уже прилип!

Аж бурей не смести! И — всё потеряно?!

 

…А я плыву. Ведь чувствую прилив…

 

 

 

*  *  *

 

Не любит собака играть неизвестно с чем…

 

С неодушевлённым — пускай отжигает щен,

а пёсикам

пусть и некрупным, но взрослым… эй,

ты что, в самом деле! — давай помогай скорей

хоть чем-то занять себя… виться вокруг… терпеть —

часы!

чтоб потом — лишь минутку от счастья петь,

когда наконец ты пристёгиваешь поводок…

 

И, ясно, фальшивый тут не подойдёт хот-дог.

 

 

 

*  *  *

 

…Чисто Мамонтовка. Такие здесь

в обиходе расклады… Встрянь,

и — вы первые же накинетесь:

мол, какая ж ты, паря, дрянь!

У людей развлечений мало, мол,

вот и бесятся, мол… а сам,

сам-то, в юности, — не размалывал

зёрна Смысла, Сансаныч-сан?

 

Ладно, тоже таков же, понял я.

…Блин, пока поездов вотще

ждёшь по часу (ведь не Япония) —

вымирает народ ваще,

чисто мамонты… Ну же, где ж она,

синкансэна звезда вдали?!

Вот и мелешь, дурак, разнеженно:

бездна-дёжностью довели.

 

 

 

*  *  *

 

Стрельбище… кладбище… гульбище…

Ну не выходит спать!

Так, полусон могу ещё

вызвать… и высыпáть

тут же в ведро сознания

кучу гвоздей-идей…

нечто вокруг создания

общности всех людей!

 

…Как голова трещит уже —

не от погоды! от

нудности: внутренний ситизен

горлом опять идёт,

будто фонтанчик… Зрелище —

бр-рр… А вокруг давно —

кладбище? гульбище? стрельбище?

Выбрать судьбу — дано?!

 

Нет…

Ну так хоть позлить её,

выпавшую, как кость.

Честной твёрдостью… зрителя.

 

…Взгляд — будто некий гвоздь,

остр! ибо — может, на лад бы чё

тут и пошло бы вдруг,

а: "Видно, всё же кладбище

нам как-то ближе, друг?!" …

 

Речь — будто флаг зари, горяча:

то есть, пойми, ярка,

но… это всё — лишь игрища.

 

…Клоунского парика

клочьями облака-то здесь!

Рýлит — кто-был-никем!

 

"Лежбище — вот мой катарсис!

остров! — и пусть я скатываюсь

в пену прибоя… Тоска, таксист!"

 

…внутренний манекен

 

 

 

Дорога на

 

Космическая хóлодность Ахматовой…

Искрящаяся всхлипами Цветаева…

 

Веди, дорога слов, тяни, выматывай.

…Финал? Достигнешь ты уже не та его:

со всеми, сколько сыщешь, конъюнктурными,

трюизмами (вовсю теперь со дна звони

в колокола — сочтёшь их сам же урнами),

со всеми, сколько нужно, плеоназмами…

 

Тропические краски мандельштамовы,

эпичность арабесков пастернаковых

 

Дорога слов: не тута и не тама вы,

а где? Ответ — в иллюзиях инаковых.

 

…Мы все идём. По-новому, по-южному.

Канцелярит мешая с арготизмами.

 

И шепчет Вечность "истины" по-вьюжному

чтоб нам самим —

не знать, чего хотим сами.

 

 

 

*  *  *

 

…Этот "самый конец": и школы-то,

и — вечернего МИРЭА…

Время на сто кусков расколото

(страсть, апатия, мир… и я!) —

ослепляет нещадно блеск его:

скоро в армию — словно в ад…

Всё битловское — как библейское.

Только свет этот — темноват…

 

Скоро — сделав небрежно втык вами,

люди честные, власти — власть

умалиться кивнёт вдруг тыквами:

кровь, мол, видишь ли, пролилась…

А затем…

будут танки в Останкино,

две чеченских, норд-ост, беслан

 

но — не знаешь пока, что там кино,

в тёмном будущем ("Да и лан!"):

для тебя оно всё — "сейчасное",

самый восьмидесятых край,

настроение — просто классное,

"сто дорог" вокруг, выбирай,

и — непыльной работки тыл ещё:

лаборантом незнамо где,

не чистилище, но — вместилище

всей иллюзии о Труде…

 

Пива — вволю и вволю — музыки!

Леннон — Ленина только так

побеждает: ослабли узы-то…

стали узкими шоры…

В такт

угасает лучами древними

древних ценностей тусклый сноп,

и…

 

так верили в эти бредни мы!

 

Но не пялься надменно, сноб.

 

Мы — не знали.

 

А знанье нынешних

не заслуга. Халява. Дар.

 

…Данных куча. Из кучи вынешь их

и… глядишь, уж обратно сдал:

под расписку. В тупом бессилии

разобраться,

к чему, зачем…

 

И — вся бездна — единой россиею,

типа, смотрит,

что ты за чел.

 

Но не знаешь. И сам. Замучавшись

и гадать, и учиться… Был,

на фонтанках устраивал бучи чиж…

Мучо грациес, кончен пыл.

 

Трудно трутням не мир, но меч нести:

трубы греют, но каждый — труп.

Трудно верить — до бесконечности!

 

…Пусть. Остался последний руб

 

 

 

*  *  *

 

Ночь зыбится, скрывая все позиции;

в потусторонней мгле ползут разведчики —

единственно на танцы отпроситься и…

узнать, как чувство может быть развенчано! —

но командиры спят, бухие в ноль уже,

плюс часовые — словно скот на выпасе,

на бруствере торчат, и… пава — в нолидже*:

никто отсюда никуда не выпустит.

 

Тут будет залажён и город полностью,

и вся страна — с полями-перелесками,

и озеро…

Туман укрыл нас полостью,

лишь паутинки в дымке брезжат лесками.

…Рыбак молчит. Лежит головка девичья

на выпуклом погоне. Больше некуда

ползти… и не ползти… Как пуля в темечко —

побег на волю сквозь ячейку невода!

 

Теперь пиши про то, что всё псы-рыцари

устроили, но сами мы — безгрешные!

Сюда — не суть, навеки поселиться ли,

на час ли, поплясать…

А звёзды брешами

зияют в узком небе между облаком

и крон под ветром медленными взмахами…

 

И дразнит миг эпоху новым обликом

земли — ещё до взрыва снами вспаханной.

_____________________________________

* в смысле, knowledge is power ;)

 

 

 

*  *  *

 

…А что оно всё же такое,

пространство, где время провёл:

белёсое поле покоя?

цветов бесконечных ковёр?

 

Чего всё же больше: единства?

различий на каждом шагу?

 

…Сквозь дымку,

что мглиста и льдиста,

увидеть теперь не могу,

но — помню… Да, кажется, помню:

и брошенной пашни кору,

и корни червями…

 

И полню —

раз только иду по ковру,

его не чиня мимоходом, —

хоть образ горстями прикрас!

 

Лишь это… но это — легко дам.

 

И хватит. Идём только раз…

 

А время, гляди, всё нежданней.

А поле — не поле, гляди,

плацдарм и т. д.: для гаданий,

дерзаний, терза

На груди

фонят ордена микрофонов

и бейджи искрят… И тебе

уже не до глупых законов.

Оставь их ИО и ТП.

 

Иди…

 

Но сперва тебе встать бы…

 

Кругом дежавю-то жнивьём

торчит из-под наста.

 

…До свадьбы,

и то не вполне — заживём

на слившихся с ночью просторах,

а там уж… не знаю…

 

Но тьма

в конторах — за правду которых

сошли мы с пути, как с ума.

 

 

 

Путевые заметки

 

На остановке на автобусной

на перекрёстке, на миру —

растёт, как фаллос, вялый тонус мой,

подъём играя, ту-ру-ру!

А я — савецкая союзина,

обломок этого всего, —

короче, на границе с Зюзино

застыл и грежу…

 

Волшебство

безвременья неуязвимого

всё обволакивает, как…

ну, будто зря мы только злим его,

то, что и так уже в руках:

покойность… и самоуверенность.

Лихой чертановский гештальт

 

Сам Бондарчук кином во звери нас

вербует, фигли!

 

Побеждайт

одна наука, юбер-аллесно:

"Эй, матка! Млеко — для пути:

чтоб мы отсюда убирались… но —

убрали,

прежде чем уйти,

следы горения неяркого…

золу родимых пепелищ…

А уж тогда-то — курко-яйково

грядущий воцарится дрищ?!"

 

Ну нет уж. В этом саде адовом

растений чахлых и домов

вы — счастливы. Уже не надо вам

с асфальта скатываться в мох:

необратимость изменения

диктует формы бытия…

 

и — более, блин, или менее

съедобна Вечности кутья.

 

 

 

Роковая женщина

(шуточное)

 

Куда бы, Пенелопа, ни ходила,

везде не остров — церковь… Чересчур

тележно колесо паникадила

и ленинск Одигитрии прищур;

указывает, кажется, всё в целом

на нового мессию… Но — жидка

в коленках, безразлична к новым ценам, —

ты своего

дождёшься

мужика.

 

И он, едва придя, развеет морок.

Сыграет фанк ужо на черепах

и с юности трухлявых мухоморов,

и древних, но проворных черепах! —

потом отбросит посох… или шокер

и — рухнет ниц

(домашний аромат

лишает сил не хуже грёз дешёвых)…

 

и прочь, непригодившийся травмат.

 

 

 

Johannes de eyck hic non fuit ante

 

В аптеках — фигню скупают…

 

Угроза столь велика,

что даже уже не парит

назначенный на века

во имя каких-то здравых

соображений нам

туманный пакет поправок

 

А вьюга — по временам

зализывает несмело

все рёбра… и все углы.

…По телеку — крайняя мера —

киношка с Бюльбюль-оглы:

не бойся, мол, я с тобою…

 

А где-то, блин, — Гент… ван Эйк

 

и чувство,

берущее с бою

все грани

ночных

фланельк.

 

 

 

*  *  *

 

Пойду-ка — и… что-то сделаю.

 

Ну что-нибудь хоть!

Хотя б

субстанцию эту белую

руками слеплю в котят,

играющих друг с дружкой…

а после — посыплю всем

капкейки кокосной стружкой

(и парочку — сам же съем)…

 

Я знаю, всё это мелко,

тут пользы, размаха — ноль,

но… прыгает боль, как белка,

за каждой земной стеной,

и радуется сатанинская

система, увы, не зря…

 

Так пусть же

летаю низко я.

 

Хоть низко — зато паря.

 

 

 

*  *  *

 

В этом розовом мире надежды на вечный праздник

и на вечную жизнь — у руля и у ног царя,

 

где побиты все стёкла уже — и всё больше красных

из порезанных пальчиков капелек — и…

всё зря,

 

где везде эти соли и снег, их компот-урина…

 

где везде конспирологи видят работу лож

 

ничего нет милее очищенного мандарина.

 

Да и это, как я понимаю, святая ложь.

 

Потому что телёнку —

придётся бодаться с дубом:

так устроена Вечность… и наша святая глушь.

 

Рано — или же поздно — все шансы найти звезду вам

и брести вслед за ней

через тысячу

едких

луж…

 

потому что за тысячу чистых озёр — бодаться

тяжело:

ты их даже не знаешь.

 

…Стекло ж — ура! —

покрывает весь путь

 

от Батавии — до Батайска.

 

Ибо нефиг

 

Ведь это лишь яркая кожура.

 

Рая нет на земле.

Нет и выше его…

"Но вы же

лазить любите, правильно ведь?

Так ищите, ну!"…

 

Это оттепель, детка… Я из лесу, типа, вышел.

 

И не сильный мороз,

а… всё кончено.

 

Не тяну.

 

 

 

*  *  *

 

Настойчиво штудируя Симону

де Бовуар —

по сути, я всё ближе к покемону

что побывал

в аду, в раю… и в лимбе даже… только

всё тот же пупс

лыба — мандариновая долька)…

 

Да ну и пусть!

 

…Один ведь путь: ребёночек родился,

зело глазаст,

а там — едва подрос во тьме традиций —

уже абзац.

 

Поэтому… не знаю, чей пол "лучше"…

 

А вдруг ничей?

 

…Люби, и всё… Ведь ты — по сути, луч же…

 

в игре лучей.

 

 

 

*  *  *

 

Приятно знать, шо ты не одинок…

 

[и пригород уходит из-под ног

который рог изгрыз уже щенок,

а ты ещё не бог

 

Но в глубине аллеи стеариновой

туманно светит изморозь зари новой

зариновой? … мы что-то изучали,

да, помню, в постучебкинской печали

на северной заставе… нет, не сказы,

а что-то про зарин, зоман, v-газы…

 

А вдалеке — как некие Стругацкие —

подлодочьи маячили надстройки

 

И что мне после этого все сказки и

вся быль о Тройке!

 

Ведь будущее — это то же прошлое

там будет (было) многое хорошее

киоски на углах… охапка дров…

 

ведь мир — ещё не ров ......... ]

 

 

 

*  *  *

 

Птица скрежещет зубами во сне.

Блики елозят по дну и стене.

Смотрим кино мы по Эрленду Лу.

Добрые гномы судачат в углу.

 

Кто: Марианна, Мерлинда, герой —

истинный повод такой геморрой,

как написание книги, сипя

от напряжения, взять на себя?

 

А ведь потом и сценарий лудить…

Феи дрожат на стене… Только боль

даже не думает

проходить.

Будто в дыхании сбой.

 

Добрая птица, ты птица добра,

псина печали… Торшеры да бра —

всё, что мне светит… Но ты — как заря,

значит, мы жили не зря.

 

 

 

*  *  *

 

Трубы, трубы…

Толща вод,

порт, обратно…

верфи, доки…

 

Утро. Надо на завод

собираться… И видок, и

общий тонус удальца,

всё — per aspera ad astra

намекает: удался

прошлый вечер (ну, удáлся)…

 

Жизнь унылое вино.

Даже странно, что такое

люди терпят тут давно…

Типа, в неге и покое

хорошо "вот так" сидеть…

 

Мысли — память подсказала,

но… куда же грёзы деть?!

 

Уезжай.

С автовокзала.

 

…Время раннее… Трамвай

вяло звякает в тумане…

Хочешь выпить? Ну, давай.

Лишь бы только были мани.

 

Лишь бы только… только вот

сам кураж идёт на убыль!

И сидишь…

И нет забот.

 

А снаружи — Мариуполь…

 

Нов мой пафос (вот сейчас,

а сарказм — он и всегда нов),

но… советскостью сочась,

ты — везде:

всё тот же Жданов.

 

Серый воздух, дым в окно…

В меру пестуем химеру.

Но… поверить —

не дано

 

даже в маленькую веру.

 

 

 

*  *  *

 

Надо бы с постели встать,

а хотелось бы — летать…

А лицо — немыто-сально

 

Цели в ангелы пройти,

чую, всё это проти-

востоит парадоксально.

 

Не художник, не поэт…

Существо солидных лет

без надежды на… надежду.

 

…Туча — днём освещена…

будто некая Жена

выстирала мне одежду.

 

 

 

Волшебная сила

 

От милого — Анне Йоанновне

прислали подарок с утра,

картину фламандскую: устрицы,

различного сыра сорта,

ползайчика освежёванного,

лимон — и какую-то хрень…

шепнат? или псаржу? Йоанновне

детали обдумывать лень.

 

Йоанновна кличет форейтора,

закладывать зычно велит,

и вот уже выездом царственно

(но демократично) рулит…

Юлит у копыт кобелёк её,

английской породы бульдог,

и — пышное тело, нелёгкое,

мчат кони вперёд, на восток

 

(а может, на запад)… Ну, вот уже

приехали… Крыша горит

на солнце железом некрашеным…

Из зáмка спешит фаворит,

мол, шо же ты, мати!  Здорова ли?

 

"Здорова! Но будто в бреду…

А ну, говори, что картиною

своею имел ты в виду?!" —

 

"Да я…" —

и осёкся под яростным

огнём её взора. Она ж

кивнула лакею ливрейному

(таков уж обычай тут наш),

и тот, харю злую и наглую

раззявив в ухмылке кривой,

Бирону злосчастному — нá голову

картину надел (не впервой):

 

зачем, мол, матерьями низкими

дерзнул самодержице вдруг

опять досаждать необдуманно!

 

Уж лучше какой-нибудь луг,

овечки, пастух там какой-нибудь

в объятиях юной жены,

а также — амуры с хоругвями

чтоб были изображены!

 

Эх, вот бы понять хоть кому-нибудь…

Ведь это не блажь и не муть!

 

На кризис, ну да, продовольственный

сановник хотел намекнуть!

 

Но, видно, вотще…

Век был сирый ведь.

 

На розги срезалась лоза.

 

Никто не хотел инвестировать

и солнце слепило глаза…

 

 

 

*  *  *

 

Для автора стихов

и прочей зазевавшейся прозы

в художественной форме слишком волен я

(ну, "все же свои")…

 

На улице жаркóв,

и солнце, и невольные грёзы…

но — ветрено

[плюс россыпи союза безотказного "и"!]…

 

Чуть выйду — и домой

немедленно уж хочется… Веток

изысканное кружево —

и начатый в автобусе том…

 

и — жребий жалкий мой:

советский человек — без советов!

да в олигофреническом

капитализме-фейке притом…

 

Отчалила зима —

по сути, и не пришвартовавшись,

тут самая пора начать

какую-либо новую хрень!

Да россыпи дерьма

сигналят: мол, ты просто товар, жизнь…

а значит — затоварены все склады,

просто чистить их лень…

 

но — нужно же? А то

без этого — ничто ни понюшки

не стоит, уважаемый мой альтер

или эго…

Ведь тер-

ритория АТО

и Авгиевы, к слову, конюшни —

вот мир наш… А в себя уход —

измена лишь,

позор,

адюльтер.

 

…Вокруг — одна любовь!

И — стоит за неё побороться…

А если без борьбы —

то вскоре ведь не станет любви…

 

Но… может ведь любой,

достав себя на свет из колодца,

опять её вернуть…

так не отлынивай же, автор. Живи.

 

 

 

*  *  *

 

"Нужно солнце вам? … Тем не менее

у меня-то другое мнение!" —

так бурчит под нос себе зимушка:

кара… только за что?!

 

…Позируешь, как

ара, яркий дурак тропический,

себе в зеркале: фейл эпический

 

Электричество — словно крошево

света белого… но и ложь его.

 

Разве это, сурепки-щавели

лета детского, обещали вы?!

 

Разве в это, поля былинные,

устремляли песок и глину вы?!

 

…Стих мотив песни-вьюги, выветрился —

прихватив нужду в юге… Вымысла

и на севере хватит сосланном.

 

И — на кой вообще

то солнце нам!

 

 

 

*  *  *

 

На вечерней ужо Профсоюзной ты — как темнеють

небеса наши местные и выползает вкось

на неё поразмяться какая-то, типа, нелюдь

(ну, а сам ты, конечно, здесь чисто случайный гость) —

непременно узришь, осторожно спускаясь с горки

(тут не то что реал — огорошила и мечта б!),

как доставщики хавки

участвують

в велогонке,

(знаменуя собой её очередной этап).

 

Занимая собой почти всю ширину дороги,

вдохновенно привстав на седле — или нет… но всё ж

каждый весел и яростен!

Конь его мчит двурогий

далеко за пределы, в которых ты крест несёшь.

 

Да, горбы коробов за плечами — торчат нелепо,

да, не "мéрида" в распоряжении ездока,

но… зато они обществу служат.

 

              "Зрелищ! и хлеба!" —

        воплощают собой наши чаяния…

 

Пока

непроглядная дымка над мордором ли,

тень Рока ль —

но сгущается, видишь?

…Подкрался истец! Ужель

это в честь отмечания Масленицы широкой

заволочено всё, выше нижних-то этажей?!

 

Ах, сорвутся же праздники!!.. Нет?..

 

  Да плевать.

 

…Майн-Рида

вы достойны пера, типа, велокентавры тьмы…

 

Луч во мраке —

путь каждого праведного мюрида!

(А вокруг — постораниваемся,

давая дорогу,

мы.)

 

…"Вам бы глину в тюрьме доставлять!

Лучше б тихо спускались!" —

обязательно беликов вякнет какойнить: глас

обывательства,

 

но —

 

правил нет уже:

эпохáлипс!

 

…Эти всадники — могут без рук

 

                                        без пути

 

                                         без глаз…

 

О стритрейсеры! Снял бы франшизу про вас Джордж Лукас —

за пределами, да…

Ну, а здесь — лок-регар! заг-заг! —

ты и сам на трофейный взобрался бы "эрелюкас"…

 

лишь бы дали казённый

тетраэдровый рюкзак.

 

 

 

*  *  *

 

Напряжённо всматриваясь в чащу леса,

можно волка заметить,

который — прыг

уж возник… И ты ждёшь его: не жилец, а —

так, турист: маска скуки… очки, парик…

 

Волчий рык… Чё он хочет-то? Не колбаски ли?

Просто ласки, возможно?

 

…Сидишь и ждёшь:

то ли Холмс упоротый,

то ли Баскервиль.

 

И помехи —

как горе

зонтальный

дощщщщь

 

 

 

Ёжик и лошадка

 

Когда станет ясно: теперь вот — пора

сердца пленять поступью твёрдой,

я лишь соберу рюкзачишко с утра:

мой номер — четвёртый…

 

Когда закипит чуть живая вода

и станет немедленно мёртвой,

я даже не дёрнусь бежать никуда:

мой номер — четвёртый…

 

Когда все повалятся, будто снопы,

Геенна, в разверстый костёр твой —

нет, я не возглавлю стихию толпы:

мой номер — четвёртый.

 

Пускай лучше первый… а дальше — второй…

А там уж и третий… Лишь после

взберусь я на лошадь, последний герой,

как щи, тускло-постный.

 

Три всадника — вон они… Зимняя хмарь

над миром — почти уже летним…

 

Я буду четвёртым, лошадка, хромай…

 

но — вряд ли последним.

 

Земля — пьедестал, но… она уж не та…

поэтому — к чёрту! Пускай мне

не светят уже призовые места…

Вокруг — только камни.

 

Один, видишь, нечет,

а там — уже чёт…

 

И что до того сонму братьев,

когда же — раз даже вода не течёт —

пора собирать их!

 

Тогда же, когда истончатся и снег,

и тёмная дымка над пашней…

 

и встанут, лицом навсегда прояснев,

и павший, и падший.

 

Ну, что же… Ищи, как горится, свищи…

по телу земли — как по нотам…

 

а чтоб на миру не палили мы щи,

давно уж темно там.

 

Темно и от яростных туч воронья,

и от отвязавшихся мыслей…

 

И — лучше б я с самого брезжил ранья

 

и тропка…

Лишь мы с ней.

 

 

 

*  *  *

 

Кураж — на этом свете задержал,

но… в рамках кармы

и наш тысячелетний задышал

на ладан как бы.

 

И — парадокс — устав от бытия,

умыв и руки

(но всех достав сеансами нытья) —

я фшоке, други.

 

Казалось бы — ну шо, давно пора:

уж больно мерзко…

 

но — пусто станет (это ж не игра!)

святое место…

 

Шоб натовские в море корабли

вошли, толкаясь?!

 

…Не зря же мы так пахли и цвели!!

 

Живё-ом…

Покамест.

 

 

 

Китайские мотивы

 

Затаилась луна и ждёт: зашумит ли кто в камышах…

"Каждый дом — будто вражий дзот!

Отследят там любой твой шаг!" —

 

пóлно страх нагонять… В воде — перевёрнутый лик Весны.

…Хлорный запах? Соседи де-

зинфицируют санузлы…

 

Тут повсюду твои друзья: духи гор, и полей, и чащ…

Но болтать, извини, нельзя.

Ведь и каждый намёк кричащ

 

Плен затворничества тоску нагоняет, и что ж! Сидим…

не скуля, что в аптеках ску-

плен до капли хлоргексидин.

 

 

 

*  *  *

 

Его вдруг в автобусе встретил, вот.

 

…М-да. Век-то к нулю уж почти сведён наш,

а я — знать не знаю, где он живёт

последние тридцать пять лет, гадёныш.

 

Но тридцать пять лет-то назад (ах, я

и сам не пойму, вспоминать — легко ли)

моим истязателем был, свинья,

в одной утомительно средней школе.

 

…Смотрю, полысел и слегка обрюзг,

а главное — горб очевидный вырос! —

ну надо же… Карма, блин, а-ля рюс

И кашляет. Видно, какой-то вирус…

 

Увидел. Узнал… На лице (рябом) —

смесь наглости, страха и любопытства,

ещё бы: за тридцать пять лет я лбом

довольно здоровым стал… Мог бы спиться,

 

но нет, завязал… А вот он — не факт:

ужасен на вид… Рассуждая здраво —

диагноз один: доходяга… Так

она и проходит, мирская слава.

 

…Погодка вон выдалась первый сорт,

за стёклами солнце, спорткомплекс "Битца"…

в салоне народ… а его — трясёт:

и вправду ведь, вижу, меня — боится!

 

О, тридцать пять лет… Да за этот срок

забылось, родной, уже всё! до точки!

 

…Смотри-ка, сюда идёт… Это Рок.

 

Ну? В рог хочешь, да? При таком росточке?

 

Нет, это его остановка. Дар

судьбы для обоих… Что ж… Подойдя, блин,

он веером брызг меня обдал:

ну, кашлянул…

 

И — вышел вон.

 

Подавлен?

 

 

 

*  *  *

 

…Все птицы такие… Любая — глупа,

она как потерянная… Скорлупа

птенца обнажила когда-то — и всё

на свете кричит ему: ты — не спасён.

 

Ну как тут расти! и взрослеть! и мужать!

Тут можно лишь сердце всей лапкою сжать,

и, чтобы в когтях не томилось оно,

дрожа прилететь на чужое окно,

 

где — млекопитающие! то бишь мы! —

навстречу из пыльной любуемся тьмы

на птичек, рябинки в их тонких когтях…

и рябинки звёзд… и на домике стяг…

 

Толпа голубей — то не птицы. То шваль.

А птица… Вон лес обнажившихся свай,

и — видишь, синичка сидит на одной?

 

Я знаю, что станет

такая же —

мной.

 

Нам надо ещё хоть чуть-чуть подождать,

пожать кучу лапок… плоды все пожать,

порядок хоть как-то в делах навести —

по ряду причин… и, промолвив: "Пусти!" —

сердечко вдруг вырвется.

Каплей.

Да в пыль…

 

На лобном асфальте —

следы… скорлупы ль?

А, краска… что влажно блестит у крыльца…

Не важно. Не важно. Нам нету конца.

 

Мы глупые птицы — хотя и знаком

нам этот порядок: питать молоком…

Вон торт… и конфеты такие ж… и бри,

пахучий такой… и летят сентябри…

 

а дети — почти уже кончили… Да,

двусмысленно. Только… стекает вода

со стёкол,

за коими вечный покой.

 

Но сердце — оно-то всегда под рукой…

 

 

 

*  *  *

 

Родился в Алма-Ате ты, а жил в Москве,

служил как дурак… пил, валялся в одном носке…

окончил патологический университет —

и что? Для того чтоб с обоями тет-а-тет?!..

 

Не боги горшки… но включён под горшками газ,

кому-то расхлёбывать это… кто лучше нас.

На три поделившись — мотор заглуши, тоска:

атáнде, не съездить теперь "навестить" Горшка.

 

…Эх, раньше бы днём — и успели бы… но — хранись

теперь до отмены шлагбаумов и границ

в обильном тепле духоты… И нельзя пройтись.

И —

сказочку ставит на полочке аутист.

 

Три сына, по классике: умный, так-сяк, дурак…

Те стрелы летят в поднебесье, а там — во мрак,

нефритовые… но опять нас пугает ТАСС,

а где-то внутри — откликается медный таз…

 

Тут надо б, используя время, уйти в астрал,

но ты понимаешь: и это давно просрал.

 

…Три чада: мосты, полигоны и… каша, ну! —

готова…

 

Всё тихо.

Но стрелы стучат по дну.

 

…"Используя время"… как выспренне-то звучит!

 

Горелая каша нещадно во рту горчит.

В Архангельске, где твоя часть, — уже снег сошёл…

 

И — нету Сейшел, это выдумки всё, осёл.

 

 

 

А. Семичаевскому

 

Артемий жёг сердца глаголом,

любил отечества дымок,

но плебс орал: "А мурку можешь?"…

 

Не мог…

 

 

 

*  *  *

 

Вчера служивый у помойки

(куда я мусор выносил),

не знаю, от ночной попойки,

возможно, будучи без сил,

но поманив — "Поршнями двигай!" —

пошёл молоть:

"На Волгу выдь

Россия стонет ведь! А с фига ль?

А, блин, порядок должен быть!"…

 

Мол, фильм у амеров улётный,

там этот Рейган их играл

[возможно, растопить так лёд мой

пытался данный либерал:

ну вдруг на вестерны я падок!] —

а называется-то как?

А так: "Закон и…" — что? "порядок"!

Порядок, ясно?!..

 

А в руках

уже какие-то бумажки

(как калька, — знаете ведь, да? —

такие бланки, ну)…

 

"Дурашки…

Реально, нету ни стыда,

ни совести… А мы — поставить

готовы всё! — спустив за кон…

Но — выбираем неспроста ведь

порядок, пóэл? Не закон!"…

 

Его я у помойки встретил,

он за кустами службу нёс.

(А воздух нежен был. И ветер

весну пихал горстями в нос.)

 

Пожаловался, что понтами

их окрестили (тра-ля-ля),

и… отпустил. ("Вали, картавый!")

 

Не взяв, подлюга, ни рубля.

 

 

 

Детский стишок

 

На воротах Расёмон

угнездился покемон.

Днём-то греет он бочок,

ночью же — почти сверчок! —

тихо звуки издаёт,

то скрипит, то вдруг поёт —

и задумчивая мгла

луж пятнает зеркала…

 

 

 

*  *  *

 

В восьмидесятом розовом году

однажды, когда нефиг было делать,

я вдруг подумал: если подожду

двухтысячного — мне же двадцать девять

исполнится тогда… И как судьба

устроится? Легко себе представить:

у каждого ракета… а слова

учить уже не нужно будет, дá ведь?

 

Сейчас мы третьеклассники и наш

удел — пускать машинки с детской горки,

а через годы… это времена ж

настанут уже взрослой как бы гонки…

Америку, что так собой горда,

в турнирной-то таблице — в самый низ мы

всем миром отодвинем навсегда,

соединивши наши коммунизмы!

 

А что Высоцкий умер — это жаль…

Зато у нас была олимпиада!

Ты, главное, не хнычь! а жми! и жарь!

…Мы вырвемся из этого… не ада,

а — как бы это выразиться… Тьфу,

ну что за мысли! Осень — золотая?

И ладно. И достаточно… Траву

ласкает ветерок, легко летая…

 

И мы легки. Душой — и на подъём.

Готовы к несказанной и неясной

чудесной жизни… Мы-ещё-споём…

Не важно, что за окнами ненастный

ноябрь, а класс униженно притих.

Ведь я давно на всё нашёл ответы!

 

Пусть учат нас, уж ладно. (Запретив

до переменки раздавать конфеты.)

 

 

 

12 апреля

 

Дратуй, космос запоздалый…

 

Межсистемные скандалы

Зачарованные дни.

След негнущейся ступни…

 

Спрятанная в теоремах

соль мечты, что звал Ефремов*:

Циолковского ль, толпы ль…

 

обратившаяся в пыль.

 

Сбросив все былые маски,

об Илоне блея Маске,

тихо злится наш завхоз

(ночь нежна, шуршит рогоз…).

 

Боль несбывшейся афёры.

Грим отёршие актёры.

Звон кандал — и шмон кидал.

 

И… всё то, что ты нам дал.

 

Бледной записью сказал, и —

межпланетные вокзалы

оживают в аниме

(только явь — ни бэ, ни мэ…).

 

Фильмы, книги…

Тут и скетчи б! —

чтоб не кровь текла, а кетчуп,

и в подарок каждой тян

тени инопланетян…

 

Бледной немочью, фантомом —

вечер томен… Он ничто нам

не откроет, неодет.

 

Не-а, дрóид Buck's not dead.

 

Вот и быль… Реально, космос!

"Нет?.. Но как же-с!.. Вот же сходство-с!.."

 

Косно — тратой ("Oh, my God!") —

скотство, ратуй. Новый год…

 

_________________

* Иван Антонович

 

 

 

*  *  *

 

Жуя фонарик, топчет бегемот

и собственный помёт, и кромку вод,

но я застыл, у той ночной воды,

боясь пошевелиться… А следы

ведут мои — из дебрей лет и стран,

из ужаса сплошных душевных ран,

которые — зачем? — а чтоб, нахал,

с огнём я Человека здесь искал…

 

Нашёл же — вот, животное. Меня

оно не замечает без огня.

И Африка ночная тонет в

непостижимом запахе травы.

 

О бегемот! Я знаю, в лужу сев:

ты скоро убежишь топтать посев,

а я один останусь, дуралей,

у кромки размагниченных полей.

 

Но свет,

который у тебя внутри,

останется в тебе… Не жри, замри,

узри зачатки Истины в себе…

 

как безоар из данных ФСБ.

 

Мы все пришли случайно в эту глушь.

Тут каждый дом обрёл в одной из луж.

 

…Шипя, прибой командует: "Отбой!" —

и… звёзды. Надо мной и над тобой.

 

 

 

*  *  *

 

В ручонках — Вера Полозкова:

четвёртый томик (ты фанат)…

Из царства Старого Оскола

экспресс уносится по-над

оградками — и лебедями,

что из покрышек режет люд,

жаль, чипсы, солнечно блестя, не

заменят даже пары блюд…

 

Удел любого аутиста:

всё мимо, мимо… мимо всех

по жизни к финишу катиться.

Не понимая, что за смех

и что за плач порой раздастся…

А за окном — ползут из-под

таблиц земельного кадастра

живые тли чужих забот.

 

Допустим, дача… Край участка

соседей… Вон они пошли

через дорогу причащаться…

"А ты садись давай пожри!" —

летит из форточки…

Но эти ж —

когда война — стальной волной

готовы встать! А ты — всё едешь…

действительно, как неродной.

 

…Идут дожди — внутри ни струйки.

Снаружи холод — тут тепло…

 

Уже последние Валуйки

сквозь запотевшее стекло

едва видны… И снова сосны…

 

И что теперь?

 

А что! Читай.

Линор Горалик тоже солнце.

Плюс Родионов — тоже сталь…

 

 

 

*  *  *

 

Крадусь кустами… Вон, идут…

Упал… Ушли… Легко отжался,

вскочил… но эти — тут как тут!

Опять на землю…

 

Что, ужасно?

 

Так наши предки жили!

…Что ж…

Уж такова судьба традиций —

уныло мнения святош

испрашивать:

не возродиться ль?

 

…Да, скифы мы. Сарматы мы.

Не половцы. Не печенеги.

 

Любя отечества дымы —

проводим век в укромной неге,

и приключения на жэ

так манят! —

коль уже пожрал скиф,

а на евонном этаже

ни мининых нет, ни пожарских.

 

 

 

*  *  *

 

…Всё писать:

ради Цели. Чтоб не во зло

 

Повторять и себе, и другим: "Фуфло"…

 

Батлы организовывать… и сдавать

(их ещё принимают! — вон, видишь: хвать…),

гармонично на фоне любом смотрясь

(вот, окошко аптеки: всё взял — и хрясь…),

отличаясь едва ли по масти от

мути дна (где повсюду мазут, тавот…).

 

А клубящийся óблака белый бок —

тот единственный чувству доступный бог,

ожидание с коего… шерсти, что ль? —

не спасает от чёрной тоски…

 

Но — стой! —

если наземь упасть и припасть к земле,

ощутишь: там ведь жизнь

и она — в тепле

потаённого Смысла… Клубочек змей?

Да.

Но так же и прущий из норки шмель…

 

И куда-то вдруг девшиеся лаве.

И гусиного лука звезда в траве.

И дворняги бегущей дикарская стать.

И бунтарская мощь нежелания встать…

 

Ты пиши, ничего. Невелик урон.

Или просто лежи и считай ворон.

Никому до тебя не достать, не ной,

это главная тайна земли родной.

 

Травяной ли мешок или волчья сыть,

коль упал —

тебя незачем ей косить,

той напасти туманной, той серой мгле,

что законна давно на родной земле.

 

Не достанут ни ящур уже, ни сап…

только лень:

подкрадётся, как кот, — и цап!

 

…Что, земеля? Навязло оно в зубах?

 

Ничего…

Вот допишешь, и сразу — бах

 

 

 

*  *  *

 

Вот и вечер… Я пялюсь наружу.

Темнота — как в укромное лаз.

Да и ладно… Ничем не нарушу

тёплой ласки светящихся "глаз".

 

Если раньше горела напротив

пара окон (а то и одно),

то теперь-то все дóма: на МРОТ их

могут кинуть… И жарит оно

 

в каждой комнате каждой ячейки

этих сотов, раздельных навек, —

рукотворное солнце… На чеке —

тыщи две… Но взгляни-ка наверх!

 

А ведь там, выше крыш —

небо настежь

распахнулось, ненастное, — вдрызг

обрекая всех нас на ненастье ж…

 

и — сверкая

сапфирами

брызг.

 

 

 

Детский стишок № 2

 

я ведмедик в утлых валеночках,

а погодка — фу… и те,

кто освободит едва ли нас,

моё вряд ли фуэте

по достоинству оценят, а —

так ведь хочется!.. Но вес

у ведмедя — больше центнера…

 

плюс нельзя:

QRа без.

 

 

 

Детский стишок № 3

 

Вновь алеет восток…

Он жесток…

Там шесток…

 

Эх, там Азия…

 

эв

 

та

 

назия

 

 

 

*  *  *

 

В сини вечерней теряется потолок.

Из горбыля "облицовка", порог — из "камня"…

 

"Всё суррогат, и уютный ваш уголок

лажа!" —

зудит комариная нить накаливания.

 

Хоп! — напряжение ниже, и гаджет сдох,

он на зарядке-то только и мог… И бóг нем:

аккумуляторы тоже, должно быть… Ох.

 

Кажется, скоро и мы все тут передохнем.

 

Передохнём — и наружу… прикрыв глаза

лодочкой вялой, авитаминозной жмени…

Там, за далёким леском — типа, рай… А за

ним — нечто большее, да… Приложи ж умение

 

ползать ужом и заглядывать за края…

правильно сторону выбрать, листок наморщив

вензелем бодрого хвостика… и: "Твоя

воля!" —

устанет от этой херни надсмотрщик.

 

Хоп!

Наконец-то свобода. Ура, ура.

 

Но — вот очнёшься…

похоже, всё в той же "школе".

 

…Вечер. У лампочки бьющаяся мошкара.

Мысли: "Доколе?!"…

 

И вновь не хватает воли.

 

 

 

*  *  *

 

Лелея скуку, этакую заю

("Ну, хочешь развлечёмся?" — "Всё равно…"),

себя поймал на мысли, что не знаю,

куда пёр Ленин то своё бревно.

 

Да, не один, я помню… Но — куда же?

И какова судьба того бревна?

…Возможно, оно стало сваей даже

(тогда их было нужно дохрена!)…

 

Кино ищу для сонного просмотра,

бананчик ем… а мысль, она всё та ж:

возможно, что какая-нибудь контра

сгноила лес, верша свой саботаж!

 

…Я пуст и неприкаян, хоть и няшен

(ну, прямо как нелепый Симми Гласс).

Из человечьей кости фермы башен,

и брёвна прут из тужащихся глаз…

 

Ах, бесполезен, кажется, мой опыт:

он неисповедим, тот давний путь…

Мир обезжирен, выхолощен йогурт,

а счастье… да случится как-нибудь!

 

Дошлём патрон оставшийся в патронник,

уйдём в укромье слипшихся минут,

и кадры вермишельных кинохроник

перед глазами Вечности мелькнут.

 

 

 

*  *  *

 

какая-то сонная одурь напала вдруг…

душа, что рвалась, мол, на свет меня изнутри вынь,

добилась: достали! — но… выбил её из рук

на дом со стеклянною крышей упавший ливень

 

бегущие вольно потоки над головой

узоры из тени на роже, что запрокинул…

но воли — не стало… Ползёт облаков конвой,

одно — словно Барт, а другое — директор Скиннер…

 

не ценно ничто теперь… Впору вручить тому,

кому ко двору все дрова, — но сдаём в утиль мы

и двор, и траву, и дырявую эту тьму

с окошками в небо, где вечно идут мультфильмы

 

и кажется, больше не важно, когда спадёт

опасно критический уровень той угрозы с

конкретными пиками риска… Наш путь — под лёд.

подлётное время — лишь миг… И прощай, угрозыск

 

ищи себе новых терпил, дорогой соц-арт

отдай себя выси стропил, неземной жених наш

мы спим — заразительно, аж небеса сопят

и тьме безразлично, что ты неуклюже никнешь.

 

 

 

*  *  *

 

чё вы, собственно, ждали…

исчислены дали все

ради общности сути,

давно, раньше раннего…

 

а теперь-то — когда пустота возрождается —

утро кровью готово умыться… так рань его!

 

самородное общество

семафорное месиво…

бесы шепчут: давно, мол, боялся спросить нас ты…

мир отдастся тому, кто распробует весь его!

 

…озорство релевантности

божество имплицитности

 

бремя времени…

семя сомнения — в почву на

злобу дня… потому что добро — маловат нести,

непосильно… плюс порчен… и семя-то порчено

торжеством имплицитности

колдовством релевантности

 

время бремени…

искру сознания — заново

в торфяное спокойствие: что ж тут за зона-то!

 

…нервно — запах озона…

недра самого-самого…

 

сарафанное радио…

 

самоварное золото.

 

 

 

*  *  *

 

Животен лик тепла, и век амёб —

как оловокружение, как омут:

поймут… и тут же заново знакомит

с усталостью небесный водомёт.

 

Но что мне век усталости и лик

оставшегося дома полискарба!

Карман судьбы не тянет полис-карма,

ура, кредит доверия велик…

 

Ведь в эхе предвечерней полумглы,

клубящейся волшебной панорамой

над залитой закатом пилорамой,

есть ум, объединяющий углы.

 

А значит — даже солнца уголёк,

фиксируемый облака зажимом,

хоть кажется вовек недостижимым,

сегодня, здесь — не так уж и далёк.

 

А значит… Не старайся, ученик,

постигнуть то, что ласково уймём мы.

Животен век тепла. И лик Амёбы

снаружи к нашей мудрости приник.

 

 

 

*  *  *

 

Когда за домом — вон, ещё…

и вон ещё один! —

не так уж нам и горячо,

адептам середин:

 

повсюду есть и где сидеть,

и где искать пути…

куда себя отныне деть —

пускай и взаперти.

 

За домом дом, у дома — гля,

торцовая стена

блестит на солнце, словно для

того возведена,

 

чтоб я однажды посмотрел —

не в теме, не у дел —

повеселел чутка, пострел,

и… снова так сидел.

 

Пока сияют между крыш

лазурные куски

и с бурой тучей лучик, рыж,

несётся взапуски.

 

Пока куда-то мчит поток,

а я и не гребу —

да сверлит сырости росток

панельную избу.

 

 

 

*  *  *

 

Горит на солнце кафель облицовки —

вверху, под самым небом… а внизу

уже темно и мягко бьются сóвки

о стёкла витражей… И я слезý

вновь норовлю пустить сентиментально…

Хотя — для сóвок рано, виноват.

 

…Тепло сияйте щи, блести сметана,

на счётчике мотайся киловатт.

 

Знай баснями кормись, ведь больше нечем:

банкротится торговля-то лицом.

…Нет тайны. Увенчается мой вечер

заведомо обыденным концом:

 

уснёшь — и всё исчезнет… И София,

и Вера, и Надежда… и в сети —

с базара слезу: мол, хочу в совки я,

да время мракобесие блюсти.

 

 

 

*  *  *

 

Осёл тысячекрылый — сел и — бах! —

утёр носяру вечному медведю…

Но снег осел, и замер шёпот "едь" у

коренника на стёршихся губах:

 

упёрся — и ни с места дед Мороз.

То шубу ему, дескать, обещали,

то, мол, пускай вернут долги вначале,

короче, алчет бонусов и роз…

 

А мой тысячеглавый — он застыл

на туше, чтобы крылья зря не ныли,

да бешено косятся пристяжные

на рыло в пене, лапы, крепкий тыл…

 

И пенный май — туманен, зол и юн —

покрикивает: "Землю-то не рой-ка!" —

но так же приседает наша тройка

 

и прядает ноздрями год-баюн.

 

 

 

*  *  *

 

У каждой жизни есть изнанка:

в Мумбаи, в Мемфисе, в Москве…

 

На площади, где "иностранка"…

Во вспомнившемся вдруг родстве

с Остоженкой — в ущелье башен…

 

Во всех "не лепо ль бяшетъ ны"

таится подвиг, зол и страшен,

пускай и сдавшейся страны.

 

А что такое это "сдаться"?

Никшнув, уснуть… Но то — приём!

 

…Вон, во дворе-то древний "Датсун"

обильно сдобрен как рыжьём! —

и Мичи замер… и чего-то

не догоняет Рико: "Тьфу!" —

а эта ржавчина Киото

в любом укроется шкафу…

 

и — пре-вра-тится.

 

После Взрыва —

и после "рая в шалаше"…

 

Вон, во дворе купает Рива —

не будущего ли Моше?!

 

…На старых фото — ни валлийца

без белорусски скорбных поз…

 

Сиэтл османцем развалился?

А век назад — пасли здесь коз.

 

…Пошли! Всё может измениться

через каких-то тридцать лет! —

и порванного встарь мениска,

киот покинувши, скелет

уже не вспомнит… По делам и

фасада золото…

 

Но вам

путь нужно вымостить — телами.

 

Здесь не управиться словам.

 

Тут есть изнанка… Двадцать евро —

и розовые есть очки…

и — так же мучается плевра

от чада гетто… ну, почти.

 

Но вдруг в оставшемся родстве ты

черпнёшь надежду, — вот же чёрт! —

и… Михаил

опять рассветы

небесных воинств увлечёт.

 

 

 

*  *  *

 

…и стукает окно на чердаке.

 

Все прочее я просто опускаю.

 

Нельзя нам, невозможно… "А по скайпу?"

Совсем не то…

 

О каждом чудаке,

ходившем по "Пятёрочке" без маски,

а после — задохнувшемся (кровать

уже освободили) горевать

не станешь ведь?..

 

Как будто всё на марсе

со всеми происходит… Месяц май

за окнами в изысканном убранстве,

но —

в безвоздушном

маемся

пространстве,

вы знаете… Нельзя…

 

Не отнимай

хоть индивидуального скафандра,

верховный ЦУП несбыточной Земли!

 

…Здесь яблони от века не цвели —

и вот опять… И каждая кассандра

канючит: "Лучше в сумрачном лесу б

на время очутиться было"… Трип ли,

не знаю, но —

я вижу

нашу

Рипли.

Она чужого крошит мелко в суп.

 

Вокруг покой. Весна в чужом мирке.

Чужие люди ходят на работу.

А я —

пишу

ответ…

 

наверно, боту.

 

И

стукает

окно

на чердаке

 

 

 

*  *  *

 

Ночь. Луна уже потушена

лапой тучи… но, гляди,

бригантинная отдушина

брезжит робко впереди.

 

То ли море, то ли небо там,

не вглядеться в темноте,

только звёзды ловит неводом

некий дедка в пустоте.

 

Звёзды-рыбки — вроде клотиков

мачт исчезнувших… Дедку ж

непременно дай золóтеньких:

коль ловить — так важен куш…

 

И недвижна, опрокинута,

бездна неба под водой.

И несётся бригантина та

над поверхностью седой.

 

 

 

*  *  *

 

Вазы эпохи Админ

на ламинате стояли.

Вольно лежал на рояле

блик, совершенно один.

 

Лунная, струнная ночь —

будто бы тканью дрожала б,

если б распалась без жалоб

косного дня позвоночь

 

но — не цитатой ли пня

пухнет у входа банкетка!

…Видно, впечаталась метко

в матрицу вся фортепня.

 

Значит, останется фсё

впредь — как бы мебель ни двигали.

"Нужно меняться"? А с фига ли!

 

[Просится рифма "Басё"…]

 

 

 

*  *  *

 

Может, самая лучшая часть в ней,

в этой жизни, — когда, горьки,

вдруг на миг обернутся счастьем

потаённые уголки.

 

Вот ты мимо бежал подростково,

как дурак, одержимый виной,

и лелеял идеи бросков, а

в подворотне — оно… Не ной!

 

Да, из форточки — Анне Вески,

как и тридцать годков назад,

и чуть выцвели занавески,

но… таков уж он, райский сад:

 

не развесистые деревья,

не, по щиколотку в пыли,

ножки гурий, но — детство, рéбя,

из которого нас увели…

 

а теперь вот — опять вернулись

те картинки счастливых грёз,

и вокруг — ни дерев, ни улиц,

только дворик, куда принёс

 

кучу разного… чтобы оставить.

Гору важного… бросить чтоб.

Мы ведь дети, по-прежнему? да ведь? —

защищённые словом "стоп"…

 

А снаружи — автомобили,

и ракеты, и годы — вон,

мимо нас… лишь бы только любили

мы тот самый вечерний звон.

 

Лишь бы только подольше играли

под серебряной сетью дождя!

И…

нельзя не искать морали?

 

Сообщите, её найдя.

 

 

 

*  *  *

 

Стихи сочинять — "чертовщина", "грех"…

Хотя… а уместны ли здесь кавычки?

…Бросать без надежды, слегка согрев, —

да есть ли что хуже такой привычки!

 

Ронять семена бесполезных грёз

в уныние душеньки неповинной —

и… вдруг обрывать этот дождь из роз.

Душа всё в зародыше пуповиной.

 

…Ещё один день отойдёт в астрал.

Исчезнет — хоть ливнем потоки слов лей —

и небо, и, словно пятно костра,

лимонное солнце над синей кровлей.

 

Наш омут сомкнётся. Вокруг… судьбы?

Казалось, судьбы… А теперь: "Ну, чё те?" —

кривится… И вновь без огня сиди.

В себе… где и так уже чёрт на чёрте.

 

 

 

*  *  *

 

Вот май уже… Воробьёв

десятки шатёр обсели

наполненной до краёв

детишками карусели…

 

Там есть один серый слон…

Он ветх…

И кричит "сойди" вся

родня — когда ты, назло,

наладился уж садиться…

 

Потёрты его бока,

и что?.. Ну не ждать ответа ж!

Он — годен.

Ага.

Пока

не лезет из дырок ветошь…

 

Ворчит карусельщик? Пусть.

"…И суть вам видна не вся, дед.

 Ведь если не я — о грусть! —

никто на слона не сядет".

.................................................

 

А вот — уж белым-бело,

и зябко (коль нету спичек),

и судорогой свело

кровавые груди птичек…

 

Выходишь на плац скорей,

лопаткой немножко машешь,

и — глядь, унесло снегирей,

боятся (ну нет ума же ж!)…

 

Закуриваешь (всё норм:

уже повзрослел)… Киоты

окошек… В одной из нор

мечтал ведь — о ПКиО ты?

И…

нерва дрожит струна.

 

…Сбежать бы!

Туда, где нега! —

и можно обнять слона,

уже не счищая снега…

 

Да поздно.

…В дырявый бок

вольны напихать сенца вы,

но: "Слон-то — ведь он не бог?!"

.....

Замри карусель Сансары.

 

…Лишь я его так люблю!

 

А холод и вправду нежен…

И весел — подобно нулю —

искрящийся глаз Ганешин.

 

 

 

*  *  *

 

мне снятся глазки бабушки, страна.

 

в одном — напасти выдохшийся мрак той,

которая была побеждена

 

другой закрыт навеки катарактой…

 

а, не навеки! оказалось, нет:

врачи болезнь успешно удалили,

но в целом —

будто неба лился свет…

 

и вера: мол, мы все в одной долине,

 

в одной обойме, в лодочке одной…

а человек — он волен, будто птица,

и с нашей отстрелявшейся страной

уж ничего "такого" не случится —

 

поскольку… ну не может же так быть!

ведь не должнó же, правда?

…бьётся вена…

и слёзы… и стараешься не выть…

 

но глазки —

в них лишь истовая вера.

 

О вера, вера… звёздочка зажглась

рубиновая… звон, до дна знакомый,

летит по-над булыжниками… глаз

уже закрыт навеки глаукомой

 

а ты всё веришь

 

в имени души

краснознамённый рай любого тела

 

что люди "по природе хороши"

 

но что главком "наказывал за дело"

 

Так больно…

 

и красивы, а горьки

идеи увядающей обряды…

и блёкнут "голубые огоньки" —

как синим суко пламенем объяты

 

и ты, страна…

 

уныла и странна

в заботе об отдельном человеке

не сделаешь

теперь уж нихрена

для глазок тех

 

закрывшихся навеки.

 

 

 

*  *  *

 

Бухгалтеру выбили дверь.

Пока на цепочке вихлялась,

Он — парня того резвей —

Из тулки пальнул… и аллес:

Самооборону, тля,

Превысил — а Силы Мрака

За это беднягу, шаля,

Назначили старшим барака.

 

И вот он теперь герой

В искрящемся приполярье.

Актив за него горой.

Пять лет ни за что припаяли.

На месте он там… Богат.

На фотке — детишки-няшки.

Но вечером — ровно в закат,

Уходят домой вольняшки

 

И что же? В больной голове

Роятся вопросы, пáря:

Зачем у себя в Москве

Мы варимся — вновь вскипая —

Когда есть они: снега —

Белее любой бумаги…

А если уйти в бега —

Тебя не найдут собаки.

 

Здесь — подлинно все свои,

А в городе — все чужие,

И мыкаешься в забытьи,

Стеная: "Вот раньше жили!"…

А там — ни забот, ни бед,

Ни звёзд иногда, ни солнца…

Лишь завтрак…

Потом обед.

И — мимо

Судьба

Несётся.

 

А вы городские — "М-ме!" —

Бараны и овцы, стадо…

И кто у кого в тюрьме?

…Вот только про срок не надо.

Вся жизнь — это тот же срок:

Кончается? За ворота! —

Где выкрасила мирок

Рассветная позолота.

 

Но ты ведь — не как они…

Не сдашься — как ни пугайте

Раскатами болтовни!

Ты точен. Ведь ты бухгалтер.

 

Ты в курсе. И что почём

(не важно ведь, там ли, тут ли),

И что мы.

В себе.

Прочтём.

Уснув в этой вечной тундре.

 

 

 

*  *  *

 

В доме отдыха людно и холодно. Чуть шебутно:

будто тянет на дно —

только масло взбиваем гурьбой.

 

На террасе-то — вон, канапе, в них элита, but more

than it really can be amazing — бормочет рябой

фармацевт из Тулузы — солому причёски всегда

поправляя при этом… Однако — ведь тоже устал…

 

И жена командира повстанцев бежала сюда

отдохнуть на недельку… В очах её лёд. Как металл.

 

Море лижет униженно мраморных кукол альков,

из-под тёмных очков барселонец косится, поэт…

 

Канапе-то нам напоминают каких-то коньков-

горбунков из соломы… да нет на плечах эполет.

 

Ветер нежит бумажного тигра — шуршанье пшена…

Мы сидим: бизнесмен из Сеула, да я вот, да вы…

 

"Есаул, шо ж ты бросил коня?" — а в ответ тишина.

 

(Отчего ж не видать той соломенной нынче вдовы?)

 

Тридевятой, поди, метрополии древние львы

то ли бдят, то ли спят…

"Чи ты хлопец, подлюка, чи вошь!" —

командира повстанцы честят… а насупились — вы.

И потупились — вы. Отчего ж, dear friend? Отчего ж?

 

…По субботам кино,

в воскресеньятанцульки… but it's

even more than it could be amusing — низложенный муж,

вирус отчего края храня — не желает больниц!

Он намерен болеть.

 

"Почему ж, mon amie, почему ж…"

 

Потому что финансы — харбинских романсов не петь

не умеют, когда остаются один на один

с электричеством солнца… И мается лысый медведь

с оловянным подносом кукующий между гардин.

 

Потому что — "никто, кроме нас…".

Потому что — не то

так и будем коситься на свет из-под якобы льдин…

Кутаисский კინტო — и бакинский хозяин château.

И летучая мышь (та, что кутается в palantine).

 

 

 

*  *  *

 

Любуясь небом чёрным

и сидя взаперти,

подумаешь: а чё нам…

Сейчас-то ведь идти

не надо никуда уж:

ненастье скоро, дождь…

А завтра —

поснедаешь

и… снова подождёшь.

 

Что слышно наверху-то?

Решают… Ну, а здесь —

мы все б ушли на хутор!

 

Там солнечная взвесь

пылинок и пушинок

в овине и хлеву…

 

До глубины души наг —

и здесь я так живу:

 

как сельский

царскосельский

усталый вундеркинд.

 

На Цельсия нацелься,

и… тучи вместо скирд

украсят миф уютный!

 

А дождь, он как Потоп…

И — мимо всех кают мой

сурок идёт, топ-топ…

 

Держись, мой альтер сонный,

мы смело все пройдём

пассаты и муссоны

под солнечным дождём!

 

На что мы, друг, похожи?

На кучку хуторян!

 

Жаль, бабочки по коже

лишь чиркают, сорян

 

 

 

*  *  *

 

Питер — и дворник… Коробясь,

бурые крыши висят,

так обрамляя колодец

лет этак шестьдесят

или все сто,

не знаю…

Двор, он меня — древней.

 

Мороком дышит и навью

мгла приводных ремней.

 

Литеры надписей вытер

ветер — почти до нуля,

только… и дворник, и Питер —

это же

мать-земля,

в разных личинах… Рёв как

от миллиона труб!

В цепких родных шестерёнках

корчится Смысла труп.

 

Лучше не слышать. Годами.

Лучше не видеть — век,

как мы тут… подгадали

с неподниманьем век…

 

Да, любопытство манит,

только ведь счастье —

когда

всё-таки не поднимают…

 

И пролетают года.

 

Зябко и людям, и крышам,

только фундамент туп…

 

Собственно… мы ж не слышим

хор этих тайных туб.

 

Нам ли грозить возмездьем,

нам ли кричать ура?..

 

Сдохнет — и то не заметим,

как увезут со двора

 

дворника

 

 

 

*  *  *

 

Художнику не дóлжно быть вождём,

а лучше — быть задумчивым дождём.

Чуть начался, и люди — без судьбы:

пассивно ждут…

Растут зато грибы!

И солнце пробивается сквозь туч

покров небесный — тяжек, да летуч…

Пора, пора корзины доставать —

и по грибы… Увидишь — да и хвать…

 

Художник — он же в принципе изгой,

ему зазорно числиться брюзгой

в общественной системе цифр, и схем,

и клерков, согласившихся со всем.

Его глаза

и пальцы —

как вода.

Идти? Идёт… Как дождик: никуда.

 

А в тающую спину: "Подожди!" —

пускай орут и клерки, и вожди.

 

 

 

*  *  *

 

Старых фото дробные ряды,

будто тест… и — да, сдавая, я тест

этот сам и принял: за труды

по скупому сбору обстоятельств.

 

Будто дождь… и все мы, как рабы,

что ещё по базе не пробиты,

ищем… под корягами грибы

или — потаённые орбиты?

 

Из лесу выходим иногда:

жажду чувств избыть опять винищем

Общего Сознания Труда…

Ладненько… Однако — что мы ищем?

 

Пятна солнца?.. Память: как душа,

нас из ада быта вырвав, в ад же,

собственный, манила?..

 

Или шанс

оторопи входа в Реку дважды?!

 

…Цепи древних кадров… то звена

не сыскать… то встать могу едва я…

 

то — бессильно  гложет нас вина:

всё проспали

 

тесты досдавая

 

 

 

*  *  *

 

Чёрный запорожец и

белая зима…

На капоте рожицы

(злобные весьма).

 

Улица немытая

(толку-то! — вот да…).

Будто все ждут мытаря:

небо, снег, вода…

 

Ой ты гой еси давай,

добрый холодец,

на диете сидровой

мусорский модест

 

"Всяко лучше немца я:

он же — хуже, да?"

…Будто абстиненция,

тянется среда…

 

Стук, не знаю, клапана…

или — вон, копра…

Пальцем расцарапана

изморозь добра.

 

Жёлтая букашечка,

надпись "еду в парк"…

Красная рубашечка.

Скорый катафалк.

 

Занял бы отваги я —

только все ушли…

Будни. Копрофагия.

Волги. Жигули…

 

Чёрная смородина

на клеёнке дня…

Есть одна лишь родина

в мире для меня.

 

 

 

*  *  *

 

Это позднесоветское месиво… позднозамесиво,

слишком поздно: стихи, и кино, и картины… и гнев.

Давний пафос по-прежнему свеж —

но… ведь, кажется, весь его

приручила душа. Безнадёжно, до дна прояснев.

 

Эта благостность и —

вместе с тем —

фарисейство греха новых

открывающихся людям форм и расцветок… Застыв,

нагловатые прокловы — ждут по себе и прохановых.

 

И картины Попкова — как эхо всех сущих Толстых.

 

Ложный пафос олегов ефремовых, далей, ханаевых

да и мой…

только я опоздал ведь родиться. С тюрьмой

без меня расплевались свободные люди. Каная в их

море равных возможностей — я ведь давно там… Домой

 

не вернуться — коль не покидал его.

 

…Кушай мотилиум.

Тихо слушай. Не Шнитке, так, может, Каравайчука.

И — воздушные шля поцелуи всем новым бастилиям,

от бессилия, шляпа, —

хоть романтизируй ЧК.

 

 

 

На смерть Идеи

 

Подумав о цене —

решили овцы: "Не-е…".

 

 

 

*  *  *

 

Съешь "тик-так" — и почувствуй себя человеком.

 

На шоссе, типа, Энтузиастов — по рекам

из кабин большегрузов — форелями блики

скачут — так, никуда… Просто праздник великий:

 

это просто свобода… Дышать легче стало…

 

Улыбается вечер нам, будто катала

раздевающий командировочных шишек,

а Москва…

что Москва! —

субмариною мнишек

развалилась на троне. Холмы как перина.

Небо глаз — ярче космоса ультрамарина.

Одеяния зелени нежной парчовы.

Рукава — будто ножны, а пальцы… ещё бы,

разумеется,

спрятаны.

Ногти — кинжалы.

…С рук-то ели — да вот не хотите с ножа вы…

а придётся…

но — после.

Пока же — окрошкой —

вон, огни… и ты хаваешь их полной ложкой.

 

Эти яркие точки —

набухшие почки:

обещания.

Мол,

не напрасно листочки

покрываешь ты строчками образов сальных

и рецептов по-менторски универсальных.

 

Новый мир распахнёшь — как сама новизна, ты…

 

Вон, монетки подбросили все нумизматы:

летний дождь…

и — салют.

Выше смысла и сметы…

 

Что дают,

человек,

ешь как жертву весне ты!

 

Потому что — чин-чин! —

капли падают: "Прозит!"…

То не энтузиасты ли в жертву приносят

весь рассудочный пласт их чумных достижений?

 

Просто тризна зажглась:

тем сильней, чем бюджетней

 

Мир — весна, что ни тронь:

вербы ль, милые, мирты ль —

по-любому, найдётся по ней и лжедмитрий.

 

И холмы её выпуклостей искушённых

омывать будут росы — вкуснее крюшонов.

 

Мир — тик-так… это, щёлкая дней пинги-понги,

кинги-конги берут пирожки с общей полки,

тают жизней запасы,

летят наши сеты,

и —

битловской подлодкой

торчишь на шоссе ты…

 

 

 

*  *  *

 

Оставшееся время до трубы

тревожно спит больной кавалерист

во сне ему бормочет "дотерпи"

шестое чувство… мол, ковали риск,

а выковали — строй лихих побед,

так неужели ж можно вдруг теперь…

 

и будет утро, завтрак и обед

и сонных

истязание тетерь

 

оставшееся рвение, ты спи

а по степи гуляет конь беды

седьмое чувство

жёлтое такси

и страивает армия ряды,

чтоб каждому — да по богатырю,

как водится в былинах, во главу

 

оставшееся время прокурю

в сортире оставаясь на плаву

 

оставшееся время — сумма рабств

одной казармы… просто охренеть,

как тихо…

но дневальный — вентиль — р-раз! —

и хлынет

        нефть

 

и мы, не выковавшие и дня

без истерии вечного ура,

течём вослед

самих себя пьяня:

 

"вперёд, урла!"

 

…я сплю — и по-младенчески соплю

ведя во сне тревожный репортаж

 

пусти, рассвет, пунцовую соплю

по небушку

ведь будет лепота ж!

 

рябую душу каждого… борца ль?

 

облагородит чувство номер раз

и…

"Ваше благородие, банзай!"

 

и слёзки

страз

 

 

 

*  *  *

 

Кто там ходит по дому — одна, без помех, босиком —

и впихнуть уж готова в себя что угодно силком?

Это просто душа тут… Одна? Ну конечно одна.

Получившая, кажется, Опыт. От тела. Сполна.

 

В этом теле — программы известные: ешь себе, пей

и от сытости пой, будто подлинно друг ты степей,

а не краткости брат и не лжи посажённый отец…

 

А душа — как невеста! Но воля её — что протест…

 

Это белое платье не должен увидеть жених,

ведь тогда это будет расчёт: если он, оценив,

успокоится,

мол, ты в силке уже… тронулся лёд…

 

А душа — вечный поиск Исхода! И вечный Полёт…

 

Вот и ходит по дому… Ни топа на ней, ни трусов,

и от голода дикого — вон, даже копчик пунцов…

 

И нельзя на неё никому по-хозяйски глядеть!

 

И…

не может —

теперь-то уж —

белое

платье надеть…

 

 

 

*  *  *

 

Где звучал аккордеон —

там теперь Селин Дион

 

Возле станции насосной

сонно щурятся на сосны.

 

На скамеечке торчат.

Каждый носом в общий чат.

 

Солнце — в каждом, вишь, рисунке…

Ну, и ленточка: на сумке,

 

на антенне жигулей,

на повязках патрулей…

 

Что ни грудь — сияет цацка:

воля царствует казацка.

 

А с тобой, кусок сиротки,

разговор будет короткий.

 

Вот те бог, а вот те в рог…

Наш устав уж больно строг.

 

…Эх, родна моя сторонка…

От фугаса вон воронка…

 

и ещё…

Узнать вольны

эхо будущей войны.

 

Никуда ведь без неё мы!

…В небе ходят окоёмы

 

обведённых солнцем туч,

но порой —

один лишь луч

 

упадёт на чью-то морду,

и, глядишь…

как будто смолоду

честь истово берёг!

 

…Нет, уж лучше рагнарёк,

 

[чем работать.]

 

 

 

*  *  *

 

Бунт на космическом корабле

горного склона — и то отвеснее:

руки-то главного на руле,

а эпоксидкой залить отверстие —

то, что в обшивке проделал луч

лазера, — некому: все на фронте…

Юнга хотел, но… вердикт колюч:

вы, молодой человек, не троньте.

 

Вам ещё жить, набираться сил

долго ведь… после того как бластер

из лапы бунтовщика скосил

верное долгу всё наше братство…

после того как уйду и я

в небытия непроглядный космос,

чтоб уж не слышать ни соловья,

ни утром кóлокола… Ах, косность!

 

Ты воробьиной возни залог,

пахаря песни — и её смотра

в, как его… ГБОУ?.. Хоть узелок

туже завязывай… Но — уж смолкла

нотка последняя. Тишь да гладь.

А что за лесом — то смердов парить

и не должно. Просто дао ладь.

Пусть улетучивается память.

 

Нам корабля бы того бутыль —

или сигару хотя б подлодочки,

мы б доказали тогда: в утиль

рано сдавать нас, полки подоночьи.

 

Нас легион. И казачья власть

уж не загонит нас на галеры…

 

Бунт — это значит: мечта сбылась!

 

…Юнга! К рулю иди, блин горелый.

 

И представляй: капитана клон —

так же, как он, ты ведёшь корабль отца,

а не "дела" его…

Бунта склон

манит. И ладно. Давай карабкаться.

 

…Стоны поверженных… Бог-судья —

вон, под рукой, на доске приборной.

 

Небо…

Крылато ползёт ладья,

словно улитка — к вершине горной.

 

Лазаря петь ли,

пасти ль стада,

плотничать ли — вдруг какая денежка

к лапе пристанет —

не суть: куда

с космического корабля-то денешься!

 

…ГБОУ убогое… Тесный строй…

Записи-клоны во всех тетрадях…

 

Стань же, улиточка, мне сестрой,

дао — на челленджи весь истратив.

 

Чтоб

доказать:

огоньки

горят,

жар

изнутри

освещает

лики —

и…

дни выстраиваются в ряд,

будто накопленные

улики.

 

 

 

*  *  *

 

На восемьдесят первом этаже,

не вверх, а вниз от уровня поверхности,

похищенный забылся атташе

сном как бы праведника… Да, повергнешь ты

любого в забытье, волшебный сон,

подмешанным-то снадобьем тут вызванный

не первый раз… Тюремщик, мой гарсон,

налей ещё… Мелодию мне вызвони,

рассудок, угасающий опять,

дай гурию опять увидеть голую…

За это время — можете распять,

а можете — отрезать буйну голову,

я не узнáю.

Буду как вода…

Как почва стану в некотором роде я

и — нет! Не просыпаться никогда!

 

Пускай она звучит, моя мелодия!

 

Но… нужно ведь и жить. За пядью пять…

И — по дипломатическим каналам вам

меня, балду, придётся выкупать,

решая все вопросы валом наловым.

А после — ведь потратились не зря! —

проверками добить… и что останется —

то спрятать года на три в лагеря.

 

И — снова явь меняется местами вся:

 

опять один. Отдельный кабинет.

Мой ноут на столе. Шкафы с бумагами.

И кодер, и декодер… Есть и-нет

(ну да, отчасти внутренними магами

из административного крыла

от чуждых нам каналов отфильтрованный,

но это пустяки)… а жизнь ушла.

 

И — хоть теперь, как дойная корова, ной.

 

 

 

*  *  *

 

На улице дождь. Это время для бирюков.

И горя им мало, что вышла из берегов,

какая-то там малозначимая река

и сразу же — будто изъедены берега…

 

Стемнело. Эй, ветер, ты звёзды по дну кати,

листвой шелести — затаившихся взаперти

тревожь ублажай завораживай той листвой…

не важно куда — но лети

торопись

не стой…

 

На улице слякоть, реклама бренчит мошной,

гуляют подростки… везде как бы цой сплошной.

Его тут — и крыши, и цоколи… Всюду цой!

"Мы ждём перемен"… и гуляют менты с ленцой.

 

Так было и будет… И роли дождей, легки,

и вышедшей из берегов бенефис реки.

И — засуха снова. И… чушь ведь опять несу ж?

 

…Темно. Ни звезды…

Знать, великая будет сушь.

 

 

 

*  *  *

 

я был не брат

и чёрт — он очертя

головушку бежал, поскольку чувствовал:

не брат ему я… плакал как дитя

 

А я такой ему вдогонку: чушка, мол! —

ты научись терпению сперва,

смирению, опять же, христианскому…

 

а штабелем ли сложатся слова —

не важно… есть и мётлами с террас кому

пока мести их — вольно, озорно…

во множестве

 

…Не то чтоб я не рад гостю,

но… некогда ведь! Ибо я — Зерно,

а мир —

компост…

 

А чёртик — он же Краткостью

назвался… ну, а я ему: "Иди!

Сейчас тут будут гости настоящие…", —

и

 

никого

 

ни здесь,

ни позади,

 

ни впереди…

 

солдаты грузят ящики:

у завларьком-то хахаль — генерал,

не помню где…

"Не помнишь? Не при штабе ли?"

Не помню…

 

Лучше б чёрту я наврал.

 

Сейчас как раз бы складывали штабели…

 

 

 

*  *  *

 

В полутёмном амбаре под якобы, что ли, стрехой,

а на самом-то деле — границей меж явью и мифом

желторотик ничейный ютится, совсем никакой,

в опустевшем до срока гнезде —

потому что людьми там

был затеян какой-то ремонт, а от этого там

занялся было угол, да быстро его потушили,

но все птицы уже разлетелись… и больше ко ртам

не спешат папы с мамами, чтобы росли мы большими…

 

Нам не будет конца… потому что — уже ведь конец.

Явно, зримо и чётко рисующийся: олениха

на опушке, меж редких деревьев… И тщится птенец

не понять, но почувствовать: как же теперь доля мифа

просочится, накормит червями, слюной напоит…

да откуда тот луч изольётся, в который так верим?!

…Ветки рожек подрагивают… Исключительный вид.

И птенец себя чувствует

больше — не птицей,

но зверем.

 

 

 

*  *  *

 

Сирень печальна. И седа.

И — вряд ли сильно удивила…

А сад… Не выманишь сюда

претенциозного дебила:

банально. Чисто. Без огня.

Газон расчерчивают тени…

И ты вселяешься в меня,

единая душа растений.

 

Чуть запрокину свой кочан,

укрою ветви в ночи-крепе —

и чьи-то слёзы сгоряча

уже стучат дождём по репе…

А время — буднично кряхтит

и косо в марше ставит чобот,

но… текста скомканный петит

— ещё цветочки… и ещё вот…

 

 

 

*  *  *

 

При виде круглого лица —

не удержаться от улыбки,

а значит —

будет и ответ…

 

Вот так и вьются без конца

улыбок маленькие рыбки.

 

Спасающие мир от бед.

 

 

 

На мой вкус

(недетское)

 

…Что знаю я, смотря на них в окно?

 

Конечно, птички — говоря от печки —

умеют то, что кошкам не дано…

 

зато беспечны, пылкие сердечки!

 

Вон, рядом ведь и дерево, и куст,

а эти — по земле гуляют бойко.

 

…Да, мало: каковы они на вкус…

зато уж это — знаю на зубок я.

 

 

 

*  *  *

 

Опять лишь ветер, кисленький, как щавель

(и потное — мурло, а не чело!)…

 

Поэзия всё время обещает —

ни разу не исполнив ничего.

 

Опять мираж заоблачной лазури

и к импульсному действию призыв,

а казачки-то… рубят не лозу ли?

Нет, гóловы. Сгодились на призы б —

 

Да только в наших северных пенатах

(в отличие от Африки, динь-дон!)

мы делаем лишь чучела пернатых,

а головы высушивать — пардон:

 

"буэ", "ой фу"… короче, чистоплюйство…

И — как-то ведь живём (хотя "ой фу").

 

Но горизонт,

он только кромка блюдца…

 

А тёмное, чуть выше — там тайфун.

 

 

 

*  *  *

 

Мир озёр и равнин.

 

Пуст и тих… Не за рублик, а —

просто так перед ним

выступал я. И публика,

от сосны до ольхи,

вся ладошками лапала…

 

Да какие стихи!

Их тогда не пришла пора.

 

Просто жесты…

Огня

всполох изредка внутренний…

И — любил он меня,

этот мир, ещё утренний.

 

И цвела, и звала

тьма древесного ропота.

 

А теперь — и слова

подоспели: из рога-то…

 

Только мгла, словно щит,

счастье жить занавесила.

 

И природа молчит,

ухмыляясь невесело.

 

 

 

*  *  *

 

Сколько родине нужно плодящихся трутней? —

если воздух повсюду всё гуще и трупней,

если молятся все: "Благодать! Осени же!"…

 

Если нефти и газу — цена-то всё ниже.

 

…Пушкин? Нужен.

Есенин? Конечно! И Бродский,

ничего не поделаешь: миф дюже броский…

Ну, Воденников, ладно… Но кроме него-то —

нафига ещё кто-то! И так уже рвота

 

подступает… и выплат пора подступает…

На проценты-то МРОТа никак не хватает.

И при этом — поэтов кормить?

Да иди ты!

 

…Наша родина там же, где брали кредиты.

 

Вы же — родом из бара… и мáните — в бар же.

 

Так уж лучше всех вывезти в море на барже.

Да с торпедного катера — дать только залп и…

 

в самый раз под "Фонбет" подошёл Малый зал бы.

 

 

 

*  *  *

 

У меня на пледе вырос пульт —

очно убедившись этак: я же

сам, самостоятельно от пут

не освобожусь… и — как на пляже,

гордо, но безвольно распростёрт,

из вышеозначенного пледа

сделав как бы кокон… Вот же чёрт,

а ведь наступило… это… лето!

 

Вспомнили? И что же? Льёт и льёт…

Солнце — просто кажется пугливым:

только зазеваешься — вновь лёд,

а не ноги… Да и этот ливень,

он кого угодно доведёт…

Ну и пусть.

Устав от мыслей — я ведь

будто счастлив… будто идиот.

 

И в улыбке рот готов раззявить.

 

 

 

*  *  *

 

Котёнок на случайно сохранённом,

зачем — не знаю, фото из сети…

Ведь ничего не выяснить о нём нам! —

а и пускай. Спокойно, брат, сиди.

 

Смотри на нас печально с монитора,

не зная тоже, что же здесь, "у нас":

коворкинг? отморозочья контора?

НИИ (по слухам — "лучше ихних NAS")?

 

…Да знаю, уйма голову чинила

товарищей — за меньшие грехи…

Но — хочется же вот достать чернила!

Не плакать. Навалиться на стихи.

 

Пускай туманят разум, как наркотик —

не знаю я вернее тропки в рай:

отдельный, поэтический… А котик…

пожалуй, назовём его Февраль.

 

 

 

*  *  *

 

На пастбище лошади

часто встают морда к морде,

навстречу одна ко другой, шею к шее прижав…

 

и думают люди, таков у скотин разговор-де,

мол, мысли читают…

мол, были б и мы кореша б,

могли бы не хуже бы… только, помимо знакомых,

вокруг никого! Где друзья настоящие?!

 

Но

 

лошадкам —

удобнее так отгонять насекомых.

И… собственно, где здесь интрига!

 

Пегасик мой, н-но,

вези меня дальше, гармонии зря не нарушу.

Пускай, неподвижны, помимо хвостов их, застыв

в истоме, свои "опахала" направив наружу,

собой воплощают одну из ужасно простых

забытых на время, но изредка брезжащих истин:

любым существам легче выжить не врозь, а вдвоём…

 

Мыслишку развил бы — но птица врывается свистом

в убожество всех этих тезисов… Ладно! Споём!

 

Она — щебеча, я — жонглируя тупо словами:

и тратя, да вряд ли теряя и кроху богатств,

открытых любому… А лошади — спят между вами.

И видят во сне, как мы следуем мимо, Пегас.

 

 

 

*  *  *

 

"Мать"… "Родина"… Ворóн носатей

высовываются слова…

Ведь не читатель ты. Писатель…

Разламывается глава.

 

Пора… В потёртой гимнастёрке

бессмертного пока Дюма

выходишь, будто мушкетёр ты,

за обветшалые дома.

 

Туда, где — винтики в системе —

вертеться, шалые, вольны,

по Тартару гуляют тени

прошедшей некогда войны.

 

Туники, тоги… Топора ты

в петле не спрячешь под полой…

А ведь пора-пара-парады

грядут ненастною порой!

 

И можешь ты… и можем — мы там

переломить державный тренд…

Атланты! Пóлно нам, немытым,

переть лавиною на Стрэнд,

 

и на Бродвей, и… можно улиц

назвать полнó… да не найдёшь,

куда бежать, когда есть… Углич

и дети падают на нож.

 

Но — можно…

Жив.

Ура.

Стареешь…

И гугенот тебя не съел.

И ты — бросаешься, царевич,

на звуки струн, не стуки стрел, —

 

ещё пострел… Дай только нож. Но…

Как рассудить-то лучше, Мить,

коль — если вдумываться — можно

тенденцию переломить!

 

Отдав подземным лабиринтам

воображения бразды —

спокойно этих балерин там

отговорить от "ерунды"!

 

И вместо этого… сподвигнуть

опять на прошлое. Ведь мы

приматов, собственно, подвид, мать.

И мы — останемся детьми.

 

Нам мир разрушить по кивку бы…

 

Да как дождаться-то кивка —

коль дела нет до нас Гекубе!

Пока-пока-пока-пока…

 

Пока ломать тут — каждый волен,

а строить — нет. Шалишь, юнец…

Ты не писатель. Только ворон.

(И стёрты пёрышки вконец.)

 

 

 

12 июня

 

"Раз ты ответственный индивидуум,

то…"

 

"Не, ну можно я всё-таки выйду, мам?

А?!.. Ну пожа-алуйста… Ну прошу-у тебя!"

 

…Разум (лицом весь в актёра Пашутина)

сопротивляется, но…

 

"ведь и чувства есть!" —

"Даже святые…" — "Ты зря кощунствуешь!

Дом таки свят… да хлебнули любви дома

лишку

от каждого индивидуума!"

 

…Вышли… Мир нов.

И — всегда, как ни выйду, нов…

 

только не люди.

 

Каких-либо выдуумов

из

как бы знáмений

как бы не вынести.

 

"…День-то какой!

Словно Знание Милости…"

 

 

 

*  *  *

 

Шажок… и шажок… и ещё шажок…

Тут надо потвёрже бы: встал — пошёл!

 

…Давай-ка, вперёд… Ничего, Сашок.

 

Пора бы в тональности фарс-мажор

состряпать

мелодию марша:

вон —

из кельи мансарды!

где, как Майоль,

ваяешь ты родины вечный сон!

 

…Лишь только б

не с дольностью "лёд-майор".

 

Лежишь ли, разъевшийся мотылёк…

ресницы ли пыльные — как вуаль…

 

Закат на мучнистость и рыхлость лёг

вульгарной косметикой "ритуаль".

 

…"Пора бы вставать"?

Восставать, Арган!

Рубашек-то вязки с себя сними!

 

Пускай вон Роден — изомнёт орган

и все те тоннельности,

ми-ми-ми…

 

чтоб — вылепить из этих медных труб

не скепсис —

а ля Мариенгоф,

а… чтоб —

Лета лета!

Где каждый труп

Журденом выходит из берегов.

 

______________________________________

 

зышоб распахнулся вновь каждый шоп!

любой аутлет!

да на тыщу лет!" —

со всей насекомостью шести стоп

антично шуршит на ветру буклет…

 

 

 

*  *  *

 

А вы замечали, что сотни птиц,

да что там сотни, их миллионы,

в последнее время спешат пройтись

по улицам Мюнхена и Вероны?

 

Нет-нет, вот именно, не летя!

пешком,

как мы с вами, добрый зритель! —

и прячется сразу за мать дитя,

пугаясь возможных дурных открытий.

 

Ворóны, сороки, дрозды, скворцы

идут по брусчатке сплошным потоком,

каналы минуя, сады, дворцы

в молчании яростном и жестоком —

 

по улицам Лондона, Бухары,

Марселя, Мальмё, Бугульмы, Рязани…

и ёжатся в ужасе все дворы,

почуяв бессмысленность отрицаний.

 

 

 

*  *  *

 

Что-то я чую, неправильно поступал

на протяжении… скольких там лет? Не знаю.

Надо, наверно, уехать. Куда? В Непал.

Или в Армению. Или… пришить на знамя

саблю и книгу. Винтовку, кирку, цветок…

Сакраментальную истину, из забытых…

И — заходить уж на новый пора виток,

как-то и в ваших участвующий орбитах,

 

да?

Потому что… не знаю, сюжет-то снят?

 

…Как-то потерянно, граждане, неуютно

без минимальной системы координат.

Вечные темы кругом без конца жуют, но —

в этих резинках не больше любви, чем в

презервативах со вкусом… хурмы? айвы там?

или, допустим… не знаю. Глаза черны.

В них нет ответов. И сводится всё — к орбитам.

 

К суперпотомкам рабов. И к рабам рабов,

нынче (давным уж давно) разметавших цепи,

чтобы сидеть на пособиях: за любовь.

За всю любовь эту — что обрести в конце бы

и… уж тогда можно даже забыть тюрьму.

Лишь иногда… улыбнуться,

промолвить: "Инна", —

пару аккордов из арфы извлечь и… м-мм! —

ликом зарыться вновь в облако кокаина.

 

Что-то я чую, неправильно… и пишу,

и вообще поступаю… А надо — с Ялты

переползти в Симеиз… Изучать ушу…

Воспринимая как должное всё, что взял ты

от этих моря,

сияния,

облаков…

от этих лютых самшитов… да тьфу самшитам

на наши нужды! А нам бы — один альков

на весь кагал… Ну, и галочку: бунт засчитан,

 

можно теперь без усталости… вдалеке…

и в забытьи (потому что ведь помнить — больно)

вольно ползти в белоснежном таком песке

к высшей банановой цели… и всё, довольно.

 

…Гурия ласкова. Высши ея чины.

Переплелись на груди, будто змеи, косы

(только б не цепи)… И ломтиком ветчины

тлеет надежда, что где-то растут кокосы.

 

 

 

*  *  *

 

На реке, на реке,

на песчаном бугорке

лежит Машенька,

да не нашенька

 

Наши девочки все тут:

три Алины, пять Анют,

две Алисы, восемь Тань…

 

Ну-ка, Машенька, привстань!

 

Видите у ней пятно?

Горбачёвское оно:

коль потрут его три раза —

жизнь изменится, зараза.

 

Зачерпнёт она ваще со дна

горсть отстоя: хочешь — мацай

или — выстрой сеть общественно-

политических формаций,

и…

останется, тупица,

разве что всем утопицца.

Дни начнутся живо те*

за пятно на животе…

 

Но пока, но пока,

не сходит Маша с бугорка —

чтоб мы все, как будто в Дели,

на золотом песке сидели,

развалившись…

 

"Типа, спят!" — она

хмуро шепчет, не запятнана.

 

И — нескоро патриот

её пузико потрёт…

 

____________________________

* окаянные

 

 

 

*  *  *

 

Треугольник восхода краснеет в оставленной щёлке.

Там уныло, свежо и… морозно, ты знаешь? Аж щёки

щиплет ветер — назло всем обузам бегущего к базам

автотранспорта… Вряд ли ты знать эти грузы обязан.

 

Это бремя кого-то, но — нет, не твоё, обыватель.

Это время, кровать покидая, себя обувать и,

еле-еле одевшись — уже изгибаться под душем,

ежеутренний сумрак пуская в решётки отдушин.

 

…Там монахи. У них не законы, а пункты устава.

И, елеем рассвета умывшись, они — не устав, а

лишь собрав больше боли — спешат обустраивать утро…

А мешать им не смей. Губы сжаты. Лелей остроту рта —

 

не округлость отнюдь… то ли фраз, то ли нолика губок.

…День как бок: непонятно каким… но болит — на бегý бок

у минут — непривычных к огромности… Да не гони ты!

Пусть уснуло мгновение —

вечно лилейны ланиты.

 

Над истомой Руси бубенцами вотще не тряси ты:

нам чуток бы защиты… но можно — крышуя транзиты,

рисовать на иконах узоры из ушек игольных

и — не видеть в упор до последнего дня треугольных

 

освещённых исходом… не то, что прорех, а… мирка ты

не создашь из остатков того, что мерило аркады

по углам разметало! Теперь это кажется — клеткой!

И… ты ходишь по камере — волком!

 

С улиткой-рулеткой.

 

Изучаешь возможности… Ровно сидишь на кровати.

Собираешься на сувениры всё стадо порвать и…

 

если можно — пожалуйста, кофе. С печеньем элитным.

Да газету в мобиле: врубиться, что буря сулит нам.

 

 

 

*  *  *

 

Эти старые снимки: как будто разбили маслёнку…

 

Пикториалистически призрак ложится на плёнку.

Рядом пятна листвы многих буков роятся, краями.

Крыша дома торчит из угла, словно крышка рояля…

В общем, киснет судьба твоя — словно она не твоя, а

чья — не знаешь…

и лишь повторяешь: "Серьёзно! Не я ли…??".

 

Нет, не ты. Это техника. Оптика. Просто искусство.

Сделать то, что красиво и так, и красивым, и… скучно?

Потому что нас тут удручающе много. Тоску ж на

всю ораву никак не поделишь… Когда же уткнусь-то

в бузину, словно в тусклый подол, и продолжу считать там:

кто не спрятался, не виноват, мол, я, — верный цитатам…??

 

Никогда.

 

Удивительно, но — никогда ведь, ребята.

…Небо светом объято, начни же, невежда, с себя-то!

Поменяй и настройки, и знак у того реализма,

это будет полезно… уже, если честно, полезно:

посмотри, как земное сверкающе юно! и — словно с небес!

Но…

я же знаю, что это за фокус: какая-то линза…

 

Опрокинута бездна? Невнотная грамота Фильки,

и Степашки, и Хрюши — желающих видеть мультфильмы,

ну, а им — от ворот поворот… и везде светофильтры…

 

и сидит у порога не бог… Он открыл банку кильки.

 

Он разлил — но не масло… Ему тяжела ноша бога…

Скоро наши придут… но и так ведь тут букв уже много.

 

 

 

*  *  *

 

Все опушки похожи одна на другую.

Все озёра похожи одно на другое.

Там — испытывал некогда в детстве судьбу я,

тут — судьба дурачка превращала в изгоя…

 

Это норма. Читай по утрам больше книжек,

умывайся росой из чужих измышлений —

и погибни во взрослом кишении выжиг.

Не погибни, а так… зачерпни впечатлений.

 

Может, новую книжку напишешь когда-то

и смутишь невзначай семиклассника, фиг ли…

абитуру вчерашнюю, ныне солдата…

чтобы все ипостасики тоже погибли.

 

А потом — терпеливо послушав кукушку

и устав дожидаться, когда перестанет, —

выходи, взрослый лоб, поскучать на опушку

или к тихой воде, где ни пня, ни моста нет.

 

Потупи на улиток, мальков, водомерок,

а потом…

уж пардон за убожество рифмы,

уходи восвояси, титан-недомерок.

 

Все там будем, Кижи-падежи повторив, мы,

но пока… паспорт есть, отутюжены брюки…

всё промокнет… короче, немыслима мысль о

том, балда, чтобы этак накладывать руки.

 

Лучше тупо бы встал на колени, умылся…

 

А в воде — бокоплав, головастик, ранатра

Соблазнительно, что и сказать-то… но надо

возвращаться.

 

Лабать.

 

Нечто в духе поп-арта.

 

Чтоб дель-арте в тебе истребило юнната.

 

 

 

*  *  *

 

…Зов чайки:

признак места свалки.

 

В астрал ушли кружки зрачков…

 

Бог это свет.

Электросварки.

А ты, понятно, без очков…

 

Ты и хотел бы… но — вспотел бы,

коль хоть чего-нибудь достиг б.

 

…Ах, как констебли, встали стебли,

чуть не доставшие до стигм!

 

Идёшь по мусору, не глядя,

куда идёшь… Элита, знать,

патриции — здесь были, дядя.

Зачем? Не надо бы и знать…

 

Здесь похоронены надежды.

И конкуренты. И мечты.

И нежно, гля, смежают вежды

крышующие всё скоты.

 

Давай же, всклень, ещё по чарке,

а после — прочь, чудак, беги.

Пускай наматывают чайки

во тьме их адские круги.

 

…Копить очки — не божий почерк.

Иной устав, иной дзогчен

И ни один не врёт ринпóче,

кого здесь варят… и зачем.

 

 

 

*  *  *

 

…растениям ведь ты не объяснишь…

Нельзя ведь овощам сказать: ребята,

страна, мол, эпидемией объята,

держитесь же

привычных ваших ниш…

 

Да блин! Они их держатся — всегда!

Без этих ваших ценных указаний.

Ни отводя соцветия-глаза, ни,

простите, приглашая вас сюда.

 

Торчат, и всё. Как будто бы застыв

в одном на всех

медлительнейшем танце…

Не ведая ни правил, ни дистанций

на поле тех чудес — назло простых:

 

как будто в пику множеству вещей

из мира кислых щщей, —

мол, мы не в теме…

 

Ну что б не стать

одним из тех растений,

одним из этих милых овощей?!

 

Они цветут так сонно, ми-ми-ми,

так нежно, что…

пускай уж лучше ложь, но —

зато на всех одна ведь…

 

Больно сложно

всё то, что нас и делает — людьми.

 

 

 

*  *  *

 

Ритуальная ложь поэтического исполкома…

Обновленчество, что и понятно…

но всё знакомо.

Те же ноги

в ботфортах — на тряпки, что век не стираны,

И всё так же шагами

не тронем доски настила мы.

 

Мы — бесплотные духи людей,

что поели плотно,

отравились и к небу отправились беспилотно.

Кстати,

произошло это всё в позапрошлом периоде…

 

Свет бежит по перилам…

Не чувствуем больше перила те.

 

Вот парил в эмпиреях — и сверзился…

Встал, утёрся,

поэтическое воплощение мушкетёрства.

А слуга — умолял бы:

пишите, мол, — будьте выше, чем

эта грязь… но молчит.

Ибо в курсе, что будет высечен.

 

Мы — отравлены пищей богов:

разрежённым воздухом.

 

…Да, и ныне воз тáм

но только… смотри на звёзды, хам!

Там, чуть выше земли —

вся война, как вино, стекает.

И луна твой портрет из безмолвия высекает.

 

 

 

*  *  *

 

Сегодня я лежал на Эвересте,

чуть ниже проплывали облака,

похожие на те сосиски в тесте,

что продаются с каждого лотка…

 

Ну, а вчера — лежал я, как опёнок,

из туеска упавший под ножи,

в одной из этих сереньких избёнок,

которые все в комплексе — Кижи…

 

Позавчера лежал я — истончившись…

легко и просто глядя на восход…

и:

"Будто бы всё небо из парчи щас!" —

шептала в ухо королева Мод.

 

А завтра — так же! столь же невропатен! —

уже, считай, лежал на дне одной

из самых упокоившихся впадин…

не Марианской, но… лежи, не ной —

 

и вспоминай о том, как партизанка

перевязала рану на груди,

когда лежал Гаврошем послезавтра

на баррикаде — вечно впереди

и… где-то сзади:

вошкою сиамской…

нет! — некоей полярною пчелой

жужжал, объятый тенью марсианской…

селянской соблазнённый ветчиной,

 

мужал… а всё, что будет, — было, было…

 

И полулёжа, — будто заболев,

нам моды демонстрировали мило

все мыслимые виды королев,

а мы… ах, как лежали мы…

 

Лажали

все грёзы: обретай не обретай

нирвану — а ложится на скрижали,

ежесекундно заново регтайм,

 

и мгла как ноты… или же банкноты

(давно тысчонка кажется рублём)…

 

И лёжа — косо пялишься в окно ты.

Но время — не задушим, не убьём.

 

Как конь оно… Не чувствуем подков мы,

да бьют ведь тем сильнее! И звенят…

 

Но вечера — так дивно подмосковны,

что дни давно смиреннее щенят.

 

 

 

*  *  *

 

Потратить сорок лет… и вот на что?

На смертную тоску по трём, чудесным, —

гуляния по тропкам поднебесным…

Да что, помилуй, на тебя нашло!

 

Ведь это всё чужое, не твоё…

А ты родился — здесь… так будь любезен…

Не пой чужих, на слух не ясных, песен.

Люби поля, червей и вороньё.

 

Пока не поздно — бездну возлюби:

тебе в ней жить и дальше, и по смерти.

…Аид шипит: "Вы только мне посмейте…" —

и тут не до ту-би-о-нот-ту-би.

 

Идей голяк — так вывернись и ляг,

изнанкой ощущая колкий воздух

и забывая, как оно на звёздах,

быстрее, чем черствеет наш гуляг.

 

Быстрее, чем отрубит мысли шок

и… станется с тебя: во время оно —

для нового сойдут "Лаокоона"

мотки твоих сиятельных кишок.

 

А что до лжи словесной лабуды,

то… может, хоть на слоганы сгодится?

Не знаю… Лишь мелодия флейтиста

бессовестным награда за труды.

 

Она — со сна бодрит, как пистолет.

Батутом отпружинивает койка,

и… больше не гадаешь ты, насколько

бездарно

просорочил

ворох лет.

 

Но тропки… Оттого-то столько трёп

надежд убил: мол, нос ещё утрём мы, —

что эти сорок лет —

по сути, тромбы,

забившие

навеки

вены трёх.

 

 

 

*  *  *

 

Бывает, выберешься вон,

из кущ Эдема —

стихает тут же шум да звон,

такая тема.

 

…Орлу не грезить о пшене,

мослы бесценны,

но… как же дивны в тишине

поля люцерны!

 

И… с постного лица печаль —

уйдёт ведь?!..

 

Поздно.

 

Твой дом не здесь.

 

…Пора пить чай

да в путь: на пост-то

давно ведь нужно заступать!

 

Легко, текуче

вернуться, в русло-то… и спать.

 

В компостной куче.

 

 

 

*  *  *

 

Никуда мир не катится, право… Что он,

вам и вправду какой-нибудь роллин стоун!

…Чуть очнётся — и вновь опускает веки…

 

Это нам деловой колбасой катиться

(будто тройка в журнале, реально, птица):

от Винсента ван Гога — к Винсенту Веге.

 

Нам — на Фрэнни натравливать душку Зуя,

параллельно работы реорганизуя.

Строить жизнь из молитвенного обрывка.

 

Возводить — и обрушивать замки поздних

заблуждений: пускай, мол, разорван воздух —

хорошо зато ловится наша рыбка…

 

Вообще, что нам рыбка — и что нам речка!

Мы решили торпедою править вечно —

никакая не лезь под винты резвушка.

 

…Никогда не заменит кошмар ума мой,

никогда эта Миа не станет мамой…

Замки рушатся, ладно, — стоит избушка.

 

Словно сонные глазки — слепые окна.

Сорный лес по периметру чахнет мокро.

Но внутри — и корабль, и чума… а пир-то!

 

…Снова бал, дирижирует Фауст чисто…

Снова кровью тампон под бинтом сочится,

но подсолнухи замыслов — ярче спирта.

 

 

 

*  *  *

 

Мне камень чуть повыше живота

мать сытая природа положила

как некую свинью, но лжевода

в отдельных жилах мягкого режима

бежит расслабленно

уныло

зло

И мысли — очень летние — повсюду…

 

Не знаю даже, как Оно вползло

 

но — буду

 

 

 

*  *  *

 

Над городом набрякли облака

А в городе шаги шуршат — да заросли

скрывают наши замыслы, пока

не ясно, что виной, тоска ли, ржавость ли,

тому что никуда мы не пошли,

остались дожидаться чьей-то милости…

 

В пыли веков — ругайся и пошли,

люби, синячь, валяйся, слушай "Ministry",

а всё равно… И сколько ни свинячь,

тебе — ещё неведомую вещь нести…

 

"Не дети же катать без цели мяч…

Заполни свой хотя бы ломоть вечности

осмысленностью некоей, ага?"…

 

Тоска, она рождает только жжение,

и… замерли над миром облака

как символы

отсутствия

движения.

 

23.07.20, Псков

 

 

 

*  *  *

 

Но есть ещё и время… и века,

что в обмершие крепости спрессованы.

И значимость их — мутная река…

И — что ей мы! — с надеждами и ссорами,

рессорами, засовами… Она

под боком вечно, в русле облюбованном,

но всё же — иссякает: как вина…

 

А повода — достаточно любого нам

последовать за ней: бедны, темны…

 

Оставленного, ладно, не прости поста

тюремщикам — начальник той тюрьмы,

но — просочиться! ливнями просыпаться! —

пора и вам… и нам. Туману вслед.

 

Бежать по следу лет — тенями длинными!

А утром…

тосты,

кофе

и омлет.

 

Как исстари завещано былинами.

 

25.07.20, Новгород

 

 

 

*  *  *

 

Все дома, да… Цветут уж орхидеи.

Зима — не скоро. Зелень — над и под

окном… И — словно бусы вы надели,

стволы, что подле: тополиный пот…

Он золотится россыпью несметной,

он будто знак… Вот ты — хотя глазаст,

а знать не знаешь: пот-то это — смертный.

Он выступает — если всё, абзац.

 

И это хорошо: ну сколько можно

себя так мучить! — как и остальных…

 

Да, месяц — нож… но также он похож на

в один конец из нашей астаны в

неведомую даль билетик гибкий:

на палец накрутил и…

всё равно.

 

Горит закат сияющей улыбкой —

да крипово накренилось окно.

 

А ты уже не кшатрий и не вайшья,

но просто обезличенный иван.

И чувствуешь себя опять неважно,

и — в принципе не можешь без нирван.

 

И мил диван, и хладна батарея,

и как-то вообще всё не с руки…

 

Властительна, как руки брадобрея,

Москва срывает ветром парики.

 

Со всех округлостей…

 

Вот вы летали

над Воробьёвыми?.. Ага?.. И что?

…Не правда ли, сегодня планетарий

не склонно возводить родное чмо,

лишь эти храмы, храмы… харирамы

 

Ты с дельтаплана видишь весь улов:

вон никнут ради праздничка бараны,

вон россыпь золотистых куполов…

 

Их лысины сияют, как сигналы:

иным мирам, не этому…

К шутам!

Пора валить. Тишком, без саёнары.

Пока не объявили: мол, та-даам.

 

Но… дом-то — здесь. С экрана, гордо рея,

опять маячит чуждый чей-то флаг,

и в целом это всё — как гонорея.

 

…Уже абзац?.. А ты не при делах.

 

 

 

*  *  *

 

Это как сон: убиваемым молодёжью

быть и — не быть…

будто всё это не с тобой,

но — происходит, ты чувствуешь. Как бы ложью

нам ни казался чумных новостей прибой.

 

…Собственно, не обязательно прямо так вот,

тупо физически, с помощью ног и рук…

Это как музыка. Несколько мягких тактов —

и умирает тот лебедь… Так нужно, друг.

 

Новое рýлит… И старому, уж наверно,

место для нового освобождать пора…

 

"Неприкасаемый"

вместо "неприкосновенный"

ляпнет какой-нибудь диктор — и вновь дыра

в сердце сама собой делается… или в мозге…

Сколько ж раз за день-то кто-то вот так взбесил?!

 

Ты уже бросить и сам был бы рад подмостки,

где в этом фарсе играть не осталось сил,

только…

запасец-то прочности — есть

 

Зубов их

не опасаешься: кожа твоя толста!

Но… чья-то реплика — мне, мол, на это пофиг —

будто картину, счищает тебя с холста.

 

"Более лучше" нас лучше способно грохнуть,

чем даже родина-мать (а она-то спец!)…

Этак послышится чей-нибудь говорок, мать,

и — выпадаю в осадок… один как перст.

 

Ибо (какое противное слово — "ибо"!)

все остальные давно примирились, факт.

Это вполне очевидно… Все люди — глыба.

Давят по-братски на клавиши…

Каждый такт

в узком пути отзывается общим эхом.

 

…Холодно. Ладно. Но шкура ещё крепка.

Вывернута и вновь напялена: к телу мехом.

Огненной шерстью актёрского парика.

 

 

 

*  *  *

 

Сухопутная пирога

вдоль по берегу скользит…

Солнце — яблочный пирог, а

мир — восторженный тильзит:

 

на плоту середь поляны

вырос дикий палисандр,

а под ним, от щастья пьяны,

Бонапарт и Александр…

 

И стоит такая осень —

будто лунная метель…

 

Мы не спросим, семь ли, восемь

ли положат нам тефтель:

 

пусть и три… Сразит удар нас

темнотой во всех очах…

 

но под сердце — Благодарность

искру сплюнет, как очаг.

 

 

 

*  *  *

 

Непривитые саженцы,

мы приживаемся в почве.

В этой новой беспочвенной вере, что всё будет айс.

Письма счастья, бродя, механически копятся в почте,

открывать их не стоит: читая — упустим деталь-с…

 

День короче опять — да и зори заметно белёсей.

…И хотели привить — да отчаялись, видно: сколь ни

изуверствуй, а яблоки всё ж не растут на берёзе…

Так оставь нас, мичуринец. Разве что взглядом кольни.

 

И хотели привить — но вились под ножом как ужи мы.

Только зря нас изрезали (ноя: хорэ, мол, хаметь),

на коре вон камедь тут и там… только сняты режимы.

Понимай, завершилась до срока плохая комедь.

 

"Нам чужого не надо!" — блажит вон на ветке сорока.

Сорок лет, как Высоцкого нет — так пора, мол, расти…

И растём. Как умеем.

Пока всё спокойно. До срока.

 

Не умнея, растём.

Если как-то не так, то прости.

 

 

 

*  *  *

 

Он был…

не скажу батальонный разведчик, но тоже

такой, понимаешь ли, с аурой нетопыря:

бывает, посмотрит, и вмиг подирает по коже

морозец нездешний… За окнами не тополя,

но тисы, дубы… беатрисы сбежали под буки

и с бубнами пляшут, а мы тут сидим и сидим

да в эти гляделки, насупив харизмы, как буки,

играем, играем… ну, что, мол?

небось и судим?..

 

А он — не особо судим даже, пусть из-под чёлки

глаза эти зыркают

Но в остальном был неплох…

и слово "девчонки"

то произносил как "дичонки",

то просто не мог выговаривать! —

чисто Стеблов,

такой есть актёр…

вот и этот, как он, был застенчив,

конкретно с девчонками,

мягонький, как рататуй

За окнами ясно… и вспархивать учится птенчик.

Его окружили клариссы и бьются: "Стартуй!"…

 

Он был… чего ради скрывать! —

ведь четыре тетради ж

исписаны бисерным почерком… Только вот сам

он так говорил:

"Ведь любую способность утратишь,

однажды, когда-нибудь… и?!"…

И ползла по часам

секундная стрелка…

и занавес чёрного крепа

на мир опускался,

и бил низко колокол, туп.

И всё, что случалось,

могло бы и Гил*берта Грейпа

вполне усыпить…

 

Эх, иметь тебе фиксу во рту б,

да кожаную восьмиклинку,

да дерзкую финку —

цены б тебе не было у малолетней урлы!

 

…За окнами — вёдра:

отправили по воду Фимку,

так не удержала ж — и катятся…

Ну же, орлы!

Помог бы кто, что ли…

А то расползаться в походы

мы все мастера,

а как нужно помочь — тянет лечь…

 

Пасутся парисы… Ах, дивные нынче погоды…

 

Он был…

Если честно, не знаю, о ком была речь.

 

___________________________________________

* организация, запрещённая на территории РФ

 

 

 

*  *  *

 

скулит ребёнок

меж избёнок —

и ты душой,

как Ю Несбё, наг

 

 

 

*  *  *

 

пара тем: генерал тот Ермолов, имам Шамиль…

по хайвэю крадётся грейхаунд, ишь, аки тать…

от Вайоминга-то до Висконсина куча миль,

можно долго чужую историю так листать

 

полистать посидеть в интернете набить эссе

выпить кофе глясе: придорожных кафе полно

впрочем, нет, они тут помешались, наверно все,

что с тобой, уважаемый! Что ты мне дал, вино?

 

…Эти лужи пунцовые — длинные облака,

загибающиеся, как режущий горизонт…

Распадается надвое кадр — и ползёт — пока

из каких-то тратторий течёт аромат ризотт

 

…пара тем: атаман тот Антонов, Тамбов… и вой…

и — как волки автобусы серые… Поредел

тёмный лес никуда устремляющихся секвойй

перед тем как начнётся действительно передел

 

но в салоне так мирно… и не революционер,

а простой пустомеля, предвидя полночный жор,

ещё днём затолкал пару книг за кондиционер —

перед тем как устал окончательно Дирижёр.

 

…Пара пар удалённых… и зумовый семинар…

и — ещё тебе для изучения куча тем…

После нас — хоть потомок: углы чтобы заминал —

только… хочется всё же помучиться перед тем.

 

Тихо выйти за дверь терминала. Разуть глаза…

Отшагать пару миль — раз уж это пока дано —

всё равно куд-куда! потому что так жить нельзя!!!

 

…чтоб и за горизонтом уткнуться всё в то же Дно.

 

 

 

*  *  *

 

Прекрасны лазурные те берега

и кремовое чисто море,

где мы воспарили б душой на века

(чтоб тупо соскучиться вскоре).

 

В любви и покое тянулся б тот век,

и небо краснело бы кротко,

но так, вишь, устроен чудак-человек:

ему, вишь, желательна плётка.

 

И он уже мыслью стремится туда,

где в коже, знакомой до колик,

всё та же Пастушка стоит за стада,

что в век полуголых буколик.

 

Она — будто тёща любимая, зять,

она же — и номер, и адрес…

И… всяко сумеет тебя наказать:

родная до слёз доминатрикс.

 

Поэтому — хватит мечтать о чужом,

внимая враждебному свисту!

Спускайся на землю… и ползай ужом

(как Рок и сулит мазохисту).

 

 

 

*  *  *

 

Беда не в отдельных больших козлах:

не могут не сеять ложь… но

меня поражает готовность зла,

когда кто-то скажет: "Можно".

 

Меня убивает число зверей —

с улыбками неба шире

спешащих увечить —

быстрей! скорей! —

когда им вдруг разрешили.

 

И счастлив не буду, увы, — когда

глава грянет тыквой гулкой,

а слуги… впитаются, как вода,

большой социальной губкой.

 

И пусть они тихо — в семье, в дому —

свой век доживают скользко,

не буду спокоен я.

 

Потому,

что знаю уже, их — сколько.

 

 

 

*  *  *

 

О этот август, осанна ему, библейский,

ветхозаветный, жестоковыйный… леской

на потной шее затягивающийся уместно,

ибо — а как же ещё-то! Какая месса,

так и повесы кадят… таковы и пассы.

Светлым пятном —

бородища с ошмётком пасты.

Кроткие зыркают очи… Везде сметанка

света дневного… Борис Николаич с танка…

 

Лето грибное, всегда говорят — когда тут

нечего больше сказать… разве только о датах,

о той байде, когда все молодыми были,

правда, дебил на дебиле — но в рамках были,

а не каких-то там домыслов… "Помню, Зяме

так и сказал я…", "своими видал глазами!"…

Не-е…

Мы другая формация. Чуть попозже.

И не застали ни Пражской весны, ни Польши.

 

Помню то душное лето… Подколки хамских

наших кусков:

мол, дедок, не проспи Архангельск…

а ведь и правда, деды… и, ливайс надень мы,

не отличишь от людей из толпы: ведь дембель

уж на носу…

Вдруг Мишаня (мой кент хороший)

цап за рукав: "Там по телеку эти рожи

лысого свергли…"

— "Ты чё, брат, попутал рамсы?"…

 

с тех пор и не люблю я все эти брамсы

 

Только вот август уходит… и будет осень,

рифмы банальные:

просинь… построже спросим,

если, конечно, позволят… и вообще, друг,

нужно вставать как бы на ноги…

в этих щедрых

на погреба погребальные землях, братцы.

 

…Солнце пятнает торжественность декораций,

мир положился на клир —

хоть палач, хоть меццо-

сéпар… и тянет на кир: уж такое место.

 

Но — тем отраднее знать:

чем сильней зевал ты,

тем беззаветней в атаку идут сефарды

где-то на западе юга теперь… Не юга?

 

…Всё, Кали-юга окуклилась. Только вьюга

слов бюрокрачьих ходы заметает рачьи.

Жди перемен ли пассивно —

навзрыд херачь ли.

 

Всё этот Август… Оазис… Мираж — на злобу-с

нашего с вами мирка

 

что размером с глобус.

 

 

 

*  *  *

 

Эх… Хотел бы родиться в республике Велорусь!

 

…На таможне такие с вопросом,

куда, мол, прусь, —

тут же гордо в ответ предъявляю велосипед:

мол, я вéло по паспорту,

солнцу качусь вослед…

 

Или, скажем,

везёт меня хмуро в Бобруйск конвой

и в сердцах объясняет:

"Нашкодил — теперь не вой", —

я же гордо такой: эх вы, серое, мол, село! —

не понять вам, куда меня кредо моё велó

 

Или вот, хохоча, с термокоробом за спиной,

например, по бульвару канаю… Дома стеной,

осуждающе люди косятся: "Велосипед?" —

ну, а фиг ли…

Не зря же Рубцовым он был воспет!

 

Пусть однажды прославлюсь,

отправлюсь на нём в Париж,

на ресепшыне сдам даже:

нобель-то, вишь, оближ, —

и тогда не умрут мои корни в нутре моём:

путь-дорога — и обода солнечный окоём…

 

Велорус я по сути! Поскольку не по плечу

мне на месте сидеть — и качу вот куда хочу,

будто вольно лечу!

"В гости" пишем, "весь мир" в уме…

 

Лишь осталось родиться.

 

В республике.

 

Не в тюрьме…

 

 

 

*  *  *

 

Ребёнок за стеной орёт немолчно

я знаю нечем бедному помочь но

всё ж думаю а как же мол, а что ж

 

И мыслью вдруг переношусь туда блин

куда сбегáл когда-то — чуть подавлен

обилием и наглостью святош

 

Куда-то "на природу"… Свет истошен

Во зле томится несколько картошин

Царит повсюду множество детей

 

И ни один… не то чтобы не плакса

а просто, ну… для общего релакса

все взрослые бухают без затей

 

А я чудак как раз недавно бросил

И мне оно не в радость… и Добро сил

лишилось как бы… где-то там, во мне…

 

но — глядь — уже как будто оживает

 

…Уже звезда рукав-то пришивает

и кан сипит на медленном огне

 

А сушь…

её напрасно ты не кликай —

она тогда не будет ни великой

ни сколь-нибудь заметной… и тишком

становятся милы стежки да латки!

 

Но

вновь пора сворачивать палатки

 

и вновь идти до станции пешком…

 

Ну что теперь (куда его ты денешь!)

за стенкой этот, как его, младенец…

 

Не нравится — смотри цветные сны

на лавке во дворе

…Весь мир разрушь и…

 

скажи спасибо, что дитя снаружи

 

с той, а не с этой суко стороны.

 

Ты зол. А надо к людям быть добрее.

Не надо лбом долбить по батарее.

Не надо и писать такую муть

(тем более смотреть кинцо за Припять)

 

а надо взять винцо и просто выпить.

 

И, выпив, бесполезненно уснуть.

 

 

 

*  *  *

 

По вечерам моя семья,

столы уставив самоварами,

запасами вовсю словарными

лениво хвастается… я,

улыбку пряча в буйны заросли,

гляжу… гадаю: уж не зависть ли? —

столь весел этот тарарам

по вечерам, по вечерам…

 

По вечерам моя страна,

выкидывая флаги белыя,

гуляет, ничего не делая,

лишь обсуждая "времена";

и я — от речи, тьму смутившей бы,

едва удерживаюсь… "Тише вы!" —

кому-то шепчут… но харам

об утреннем — по вечерам…

 

По вечерам — и пап, и мам

куда-то тянет… Точно, в детство их!

Точнее, в мир, не знавший деспотов.

Но строго щурится имам,

и эти люди — всё степеннее

покорно никнут на ступени и…

ах, не желают больше драм

по вечерам… и по утрам.

 

А я — за то, чтоб этот мир

не так заботился о ливере

Чтоб лучше стал! и справедливее!

Чтоб небо ясностью затмил!

Но у имама всё просчитано.

Он меч берёт… и вот на щит она

сама ложится — жизнь, умна…

 

И мирно длятся времена.

 

 

 

*  *  *

 

Из дому выйдешь, поедешь на тот вокзал,

помните… где столько лет уж назад лобзал

каждого гопника спьяну… мента… бомжа…

одногруппниц учил, как им есть с ножа)

где были голуби, памятник и фонтан…

кажется, кто-то спешил ещё сдать матан,

но все смеялись…

казался весь мир смешком!

 

…Вот и приехал. Как будто пустым мешком

тут же ударенный, оползнем на скамью

враз оседаешь… а я тебя узнаю.

Помнишь меня?

Я тот дождик, который лил,

ну, а теперь — лишь туман: безымян, бескрыл…

 

Вот и сидишь… или даже стоишь, малыш:

белого пластика, скомканный выше крыш

тот же стаканчик… нет, облако.

 

…Время шняг,

но — фешенебельных… В общем, умри, слизняк.

 

Ты не добился… и я не добился. Все

мы не добились… Очистками на Колесе

крутимся-вертимся, чтоб сохранить лицо,

только… давно оно съедено, то яйцо,

псевдокосмическое… Уже много лет

нам ведь известно, что космос такой же бред,

как и возможность уехать… Билет возьми —

враз убедишься.

 

…Сидишь посреди возни,

слюни пустив, будто важный такой инфант…

 

Это не важно, что это второй инфаркт.

Это — намёк на движение…

над Москвой…

над Ожерельем и Ржавой…

и над морской

мутью мечты… над Алупкой, ея дворцом…

над общей сутью… над общих концов концом.

 

…Спи себе мирно —

всей жизнью насквозь протёрт.

 

Дождик идёт… но и он до утра пройдёт.

 

 

 

Невесёлое

 

Дратути. Вижу, у вас тута периодика…

Нет ли случайно хоть малого переводика?

Ну, или, что ли, подкиньте пяток рецензий…

или анализ ушедших в астрал рецессий.

Дайте возможность опять это всё… Не раньте

принципиальной закрытостью!

 

…На веранде

так хорошо! Будто создана для безделья!

Эх, и с каким удовольствием там б сидел я…

 

Знаю, всё знаю: невыдержан, недостоин…

Жизнь, она словно вращающийся тумстоун,

нужно вертеться, а не под неё ложиться,

ну, а раздавит… Повсюду чабрец, душица,

мята, мелисса, смородина… куча яблонь…

В чай невзначай весь гербарий пихаю. Я, блин!

А не какой-то там литературный вымысел.

 

…Дайте колонку!

Поверьте, я много выносил…

 

 

 

*  *  *

 

Я бежал по стене

Во сне

Ни один не пришёл ко мне

Ни на помощь, ни хоть за ней…

 

Всюду поле… следы саней

По стене

До решетки: вон…

Вентиляция это… Звон

Еле брезжит… Не верь, тикáй:

Сумрак щупает Вертикаль…

 

Так мы жили — и так живём

Пожинаем себя живьём

Отсылаем себя себе

Посылаем весну к зиме

 

А внизу —

Отступает ночь

 

Утро точит остатний нож

 

И пылает — лишь дыму для —

Коммунальная кухня дня…

 

 

 

*  *  *

 

Земля наша будто взопрела

И словно в тумане парит!

…Унылое утро расстрела —

Какой-то Жюль Верн/ Майн Рид:

 

Настолько всё глупо… годится

Для грёз одичалых расстриг,

Но сына полка, гимназиста,

Преследует Музыка… Григ?

 

Ах нет, это Крик… да не Мунка.

…Эх, поле… Оно как ковёр.

Пустует девятая лунка,

Куда ты свой мяч не провёл.

 

Господь растопырил над нами

Растрескавшееся чело,

Да поздно уж… Бурое знамя

От ангельской юшки черно.

 

Туман подоплёку скрывает,

И больше не видно ни тех,

Кого за неё убивают,

Ни взятых со сна в политех:

 

Учиться, ещё раз учиться

И — снова учиться… сполна.

Поскольку — застыли все… Чисто

На голой вершине сосна.

 

Красиво, должнó, в октябре тут…

Но поздно. (Ведь ты ж говорил.)

На помощь бойцы не приедут,

А сзади — идёт конвоир…

 

А ты — вспоминая Катулла,

Цитируя Лорку на "пять" —

Что кончилась литература,

Едва ли способен понять.

 

 

 

*  *  *

 

Усталость от отсталости всеобщей,

уныние гноящегося МРОТ…

надежда, что найдёт себе ВЦИОМ щель

и сгинет там, а мы — наоборот,

вот-вот уже… совсем почти… Дебилья

улыбка на устах — во сне, где благ

безбрежно, как из рога изобилья,

небрежно нам даёт Иван-гулаг

 

Погодка-то погожа даже вроде…

работать — удовольствие одно,

расти — другое… Тыквы в огороде

так вымахали, словно заодно

со всеми идеологами… "Ин-на!" —

невинно князь поносит колею…

 

и —

слишком далеко

до Холуина,

чтоб думать, кем одеться, холую.

 

 

 

*  *  *

 

Хочется что-нибудь милое написать,

нежное, трепетное… А то слишком чёрным

мажешь, увы, что ни попадя… Пятьдесят

лет почти парню —

но всё рассуждаешь: "Чё нам!

Лет ещё двадцать, наверное, потяну,

может быть, даже действительность портупею

с шеи сорвёт — как тугую верёвку, ну…

В общем, не надо спешить. Ничего, успею".

 

Только… а что если светит лишь полчаса,

по истечении коих — тупые ниндзя,

вынеся дверь, обездвижат и… дальше вся

жизнь оборвётся!.. Как рушится верх без низа.

Небо — без почвы. Надстройка — без базы. Всё.

Так что… уж если кропать, то немедля! тотчас!

Не дожидаясь, когда это Колесо,

хрустнув, раздавит.

Тебя лишь. (Какая точность!)

 

Ладно, поехали… Тихо. Уже восход.

Солнце, показываясь, устремляет луч свой

мимо всех листьев и веток — туда где от

дерева к дереву тянется самый лучший

в истинном Мире рисунок: рывок, штришок…

Сумрак — неведом которому след ботинка,

и — где-то в чаще — о ужас, восторг и шок! —

выстроившаяся в мáндалу паутинка.

 

Не, ерунда… Не твоё это… Ведь пока

в монастыре, типа, духа ты вырос, инок,

истинно или неистинно — с молотка

пущена воля, что стоила всех росинок,

пущен покой, бывший некогда под рукой,

пущено счастье — погибшее в этом сальто,

и от элегии тянет такой тоской,

что…

в самом деле не ясно, о чём писал-то.

 

 

 

*  *  *

 

Мы красные тряпки, что после взрыва

Висят на сухих ветвях

Не очень-то ровно, скорее криво,

Возможно, чуть-чуть увяв

 

Мы трепет желаний, мы сон иллюзий

Мы — ропот:

И твой, и мой, —

Рождённый от шара Земного в лузе…

 

Мы — лёд под ногами мойр!

 

Ах, в эти минуты… и в те эпохи,

И в эти, и в те часы

Мы —

Меньшие боги,

Чем даже блохи,

Упавшие на весы, —

А псы… Где же псы? Что за тьма нависла

С подтяжками и ремнём?!

 

Но звёздный порядок

Остановился.

И ждёт, когда мы — примкнём.

 

 

 

*  *  *

 

Ох и трудно быть Совестью нации!

 

"День, расписанный по минутам,

гасит полностью эманации

чувств и прочего, что помяну там,

в этом пуле борцов за лучшее,

много раз ещё словом сдобным —

чтоб весь мир как бы встал: не слушая,

но вверяя сирот и вдов нам…"

 

"Моськи — здесь, караван — вдали вести,

где как патока кипяток и…

где пора уж по справедливости

перераспределять потоки."

 

"Что синицы нам! Журавлям пора

нашу общую честь бодать, и…

небосвод — лишь большая амфора,

всё спокойно внутри,

в Багдаде…

только трудно. Но… ты изыди, ум,

чувство — будь, я прошу, активней,

и…", — как море, вздохнёт президиум,

полный ярких, живых актиний.

 

"Возбуждаешься, моська?.. Те дни и

ночи — кончились… Ща, вколю те…"

 

"Нет задачи приоритетнее.

Только нация. Только люди."

 

"…Ну-ка, дайте дорогу, милые…

Отчего же вы столь спесивы!

У кормила — нас покормили и

обещали. Отдать все силы.

Дали ксивы пока, вот, видите?

Полномочный, вишь, представитель…"

 

…Ох и трудно… "Прошу вас, выйдите!"…

 

"Королю-то себе не в свите ль

очевидно искать союзников?

Ну, а мы — под шумок продавим…"

 

"…Обещали конвой подгузников,

только б меньше в пути проталин!

И буксуем вовсю, и… вот теперь

как запущено всё!

Украли

штурм унд дранг… А ведь даже оттепель

не меняют на переправе"…

 

Ох и трудно быть Совестью нации…

Читки первые… и вторые…

Не одобрены декорации…

Туалет на ремонт закрыли…

 

Небо синькой едва побелено —

уже сцена трещит… "Всё клёво"…

 

Волны — гасят… Шипя что велено

вместо выбывшего суфлёра.

 

 

 

*  *  *

 

…Жизнь как видеоролик.

Омуты новостроек.

Игры, "Чтоб я так жил", но

Мирно чтоб — это жирно…

 

Жертвы, считай, абьюза

Всем мы теперь обуза,

Бредим как сивый мерин,

А… разве что умеем?

 

…И небеса с полоской,

И небоскрёб филёвский

Немо глядят с насмешкой

И говорят: "Не мешкай!"

 

Ок. Если поспешим мы —

Можем угнать машины,

Сдать на "Владимирском тракте"

("Сразу всего не тратьте!")…

 

Тлеть во дворах опасных

Возле Энтузиастов.

Водку глотать с сосиской

В бездне новокосинской

 

А ведь у всех в истоках

Парочка глаз жестоких.

Надписи влажным мелом —

Помощь умам умелым…

 

А ведь мы все могли бы

Стать как деревья! глыбы!

Бой дали б лужам, кучам

Чувством — большим, могучим…

 

Но… что-то было. В детстве.

Мелкий какой-то деспот.

Там, во дворе, истец… и —

Дома, конечно: здесь вот.

 

Так и очнулись. Тут же.

…Парочка глаз потухших.

"Надо шарфом потуже…"

 

"Где тут сестра?.. Под душ их!"…

 

Душ. И халат. И койка.

Штраф, "Их уж было сколько!"…

Утро…

 

"Эй тыНе спи там…"

 

Пауза… Жизнь. Репитом

 

Видео, видео… тролли…

Снова видеороли.

Кóмменты, буллинг, боты

"Ладно вам… Ну чего ты…"

 

Бабушка! Мама! Папа!

Я же ведь мог бы… я бы…

 

Облако — словно лапа.

 

Лужи от ветра рябы…

 

 

 

*  *  *

 

Чините карандаш.

 

Когда и грустно,

И холодно, и ты гроша не дашь

За быта обесцененного груз, но

Он есть — и всё: чините карандаш.

 

Когда варенье кончилося в кране,

А за окном горит одна звезда

На кончике стрелы: вон там, на кране…

На храме непрерывного труда

 

Ты можешь отвлекаться, только лепет

И из-за стенки слабо прилетит!

А время — кличку новую прилепит…

 

Оно пролезет — будто прозелит

И будет торговаться: примешь веру,

Ну, а оно — объём тебе продаж

И прочую туманную химеру

 

А ты себе: "Чините карандаш", —

В то время как…

 

Не знаю… всё так мутно

Ни ветчины (не бачу, е — чи ни),

Ни "видчины" снаружи… Нас поймут, но

Наверно скажут: "Голову чини".

 

Всё смолкло. На любые переломы

Отыщется в больничке свой бандаж

И всё-таки… пока не перемолот

И снилс, и мрот — чините карандаш.

 

Он точно пригодится. Будь хоть дервиш,

Хоть демон, хоть дерьмо… хоть тупо муть.

Не для стихов (не всем ваять шедевры ж) —

Так бесу в горло походя воткнуть

 

А после — пусть ломают остальные…

Ведь некуда бежать нам… Куд-куда ж

Вы удалились, а?.. Ведь вы должны и —

 

Вы взяты все на этот карандаш.

 

Он по воде болтается весенней…

Нет, оттепельной, будьте начеку:

всё слишком философски. Как Есенин.

Не верьте ручейку

 

…Рванёт чеку —

И спрячется за бруствером сугроба

Святая злоба всякого жлоба

 

И клюква предрассветного сиропа

Зальёт осиротевшие слова.

 

Черните всё: тайгу, колючку, власти…

Все слипшиеся сласти всех ларьков…

Честите корешков (поскольку — здрасьте! —

Не поделить ни славу, ни альков)

 

Гадайте, уезжать ли, оставаться ль,

Мечту ль извлечь… вот эту б! Или ту б?

 

В любой из непонятных ситуаций

Чините карандаш*.

--------------------------------------

 

* Пока он туп.

 

 

 

АД

 

Отодвиньте на время прения,

Дни нетления строк и проч.

Детка, смерьте-ка мне давление!

…День да вечер — и сутки прочь.

 

А пределы моей досягаемости —

Ветка жимолости в окне,

Да и та — только взглядом… Гадости

В комментариях пишут мне.

 

Эх. Какие ж вы люди жабы все!

…Детка, сколько там?.. Да-а?.. На сто?

Не, ну это ещё грех жаловаться…

Да и некому…

 

Ни за что

Не предам идеала юности!

Почему? Потому что он…

 

Не, ну как… Ведь пора и свою нести

Лепту в Вечности Пантеон!

 

Ведь достойным хочу реально я

И предтеч, и задач быть, и…

 

Жаль, давленье артериальное —

Чу! — вниманьем не обойти.

 

Голова тяжела… Накапайте.

 

Да, стаканчик — вон тот.

 

Серá

Ночь как кошка.

И как на паперти

Ждёт у скатерти медсестра.

 

Есть и бра у меня в изголовье,

И лозой ламбрекен навис…

 

Что ж ты, рожа твоя уголовная,

Век-побег, растерял динамизм!

 

И буксует одна мелодия

Что-то там про "одну на всех"

 

Лишь бы сдать на "Посев"… но вроде я

Уже корни пустил

 

Насев

На постель — как тогда на публику,

В этой молодости: сипя

От азарта (да-да, погугли-ка,

Я там есть! Это в честь — себя!

Показал этим… хм… камелиям,

Что такое живая речь!)…

 

"Ой, давайте опять померяем…"

..................................

 

"Всё нормально… Вам лучше лечь."

 

 

 

*  *  *

 

Три сорок не то чтоб деньги…

Но — мы ж не штампуем их!

Работаем целый день и —

От пота тела омыв,

Уходим, зевая праздно…

Спидолу включим — Котэ

Иванович Махарадзе

Орёт, и… пора собраться.

 

Купимши

"Алиготе"!

 

Два сорок вам не три сорок…

Два сорок — как раз, вполне…

 

На тракторных на рессорах

Уложим-ка при луне

Дощечку мы над обрывом!

Щас, песенку запоём

О том, как оно обрыдло,

Всё это "сплошное быдло"!

Плюс — каждый о своём…

 

Под нами река… И воем

Сигналит реке ОСВОД.

Вот банку бычка освоим —

И кто-то меха порвёт…

Эх, ночь… Неземная эра!

 

…"Там Ляхов и Рюмин" —

"Где?!" —

"Вон там"…

И — святая вера.

 

И лодочка браконьера

Покоится на воде.

 

Колымить весь день —

И дядям,

Пожалуй, не сильно вкайф,

Но вот над обрывом сядем,

От дыма чихнём в рукав,

Под угли пихнём картопли

 

Счастливый съедим билет…

 

Эх, лучше б мы все утопли!

"Ну что, ты готов?"… Готов ли?

 

…Эх, нам по тринадцать лет!

 

Ведь самый счастливый возраст!

Не дел, ни семьи, ни зла.

Трещит, занимаясь, хворост,

Мерцает во тьме зола.

 

…Конечно, сбежать на юг бы —

Вот это бы да… Но ты

Ведь помнишь о поле брюквы?..

 

Плюс — хоп! — из кармана брюк мы

Щас этой алиготы

Бутылочку кээк достанем

И кэк её выпьем… у-ух!

 

…Мир ночи, как пустота, нем.

Вон, даже не слышно мух.

 

Спидола плюёт нам ритмы

Плюс — музыка высших сфер

 

Не в курсе про Третий Рим ты…

 

Два сорок… И — говорим мы…

 

О чём? Не один ли хер.

 

 

 

*  *  *

 

Как мир хорош! И сложен, да. Из башен:

Отечественных, хоть и близнецов.

И страшен… И украдкой баш на баш он

Меняется в себе — в конце концов.

 

Мефисто как бы с Фаустом… На Тайне

Стоит большая жирная печать,

А мы с тобою, брат, в избе-читальне,

Где нам перед богами отвечать.

 

Богами, в суп залезшими с ногами…

Что дело, брат, не твоего ума.

Сиди себе, знакомься со врагами,

Вскрывай конверт условного письма.

 

Ты спросишь, отчего так часто ною?

Так вот же, целый мир… И птичий гам…

И всё, что происходит за спиною, —

Не по моим мозгам.

 

 

 

*  *  *

 

Кукиш головы — и палец носа…

Да, большой тот палец, между двух…

Ухо? Ухо — словно знак вопроса,

Сколько человеку нужно ух.

Шея из пиджачной лезет пары,

Ох и дорогой же пары, ой…

И — четыре лба плывут, как павы,

Позади машины паровой.

 

Да, локомотив наш, он не дремлет,

Он уже выходит из депо,

Гремлины, те в ход пустили дрель от

Полного отчаяния по

Выходе газеты с манифестом…

Только отобрали эту дрель

И скрутили глупых… И лафет сам

Дёрнулся от выстрела…

 

Апрель

Выдался спокойным и ленивым.

Наведён порядок, наведён

Мост из пукта А в тупик фигни вам,

Езди не хочу все восемь дён

Новой, изменившейся недели

(в месяце их сорок — сорок пять).

Если же в лицо вы поглядели

Лидеру, то могут и распять.

 

И одна осталась неувязка:

Небушко — всё так же высоко,

Ступицей по-прежнему коляска

Вежливо скрипит, и молоко

Так же поступает бесконтрольно

Из кормящей мамкиной груди,

И — конечно, требуют пароль, но…

 

"Что, не знаешь?.. Ладно, проходи…"

 

Зайцы в огороде колосятся,

Свёкла калькулирует герань,

И душа, по-прежнему лосяста,

Тыкаясь рогами, просит: "Рань".

 

 

 

*  *  *

 

Эта зимняя хмарь, эта влажная мгла сырая…

 

Издаёт и не плач уже, а прямо скрип овца,

Что содержат соседи, я знаю, в углу сарая.

 

…Участковый.

"Хелло!" — в тембре голоса крипотца.

 

"Никого тут не видели?" —

"То есть?.. Пардон, не в теме"…

 

Он откуда-то из отдалённых (отсюда) мест,

Не скажу, что из тех, куда снова вернулся Тенгри,

Но… таких виртуозно описывает М. Метс.

 

Никого я не видел. От самого от рожденья

И до самой до смерти. В которой теперь живём.

Дважды в день небо дарит малиновые отраженья —

Как варенье, что пролито в лужу бухим жульём.

 

Телевизор бубнит о великих и их сералях,

У колонки гниёт пара выморочных тойот,

И всё тянется песенка, как череда сараев.

(Даже сборники кто-то по-прежнему издаёт.)

 

Полицейский ли, врач ли —

Нет разницы и формальной.

"Нужно будет зайти и формальности соблюсти".

 

…Смерть идёт и идёт.

Год за годом, полёт нормальный.

 

Но порой луже слышится голос: "Давай, блести".

 

И слагается — не как мозаика, а —

Будто в сумме лик.

Не всеобщего мира, а нашего…

 

Хмарь и мгла?

И соседи. И трёп у колонки в объятьях сумерек.

 

И та песенка —

Что лишь живых разбудить могла.

 

 

 

*  *  *

 

Ещё одна дата… Все спят, а

В лесу — почти каждая пядь

Усеяна ими… Опята!

От нервного слова "опять".

 

Опять эта зябкая осень,

Опять же, и дни напролёт

Читатели ждут рифмы "просинь",

И "Балтика 8" — как лёд…

 

Оставишь ли длящийся спор ты,

Рискнёшь ли нудить: "Я сказал…", —

Сейчас нужно пить только портер.

И ехать на автовокзал.

 

И, в тамошнем дабле похезав

(путь дальний тебе предстоит),

Куда-то канать на протезах

Душевных порывов, пиит.

 

На дачу к капризному другу

(ах, нет уже друга, усё)…

К забытому тесному кругу

("Тебе здесь не рады, усёк?")…

 

В отшельничество на турбазу

(м-да… с горя лишь можно рвануть)…

Но — чтоб рядом лес! и ни разу

Никто до тебя в эту муть

 

Ещё не ступал… Тут потери

Уходят куда-то, смеясь,

А ты — словно в тёмном партере

Олимпа вселенского князь.

 

А там — на поляне напротив,

На сцене — актёры? рабы? —

Бесчисленно, не побороть их,

Весь мир облепили грибы…

 

-----дальше-лучше-не-читать-----

 

"Попробуй кого удиви ты!

…Погоста искал? Это тут.

  И все олимпийские виды

Для спора теперь подойдут".

 

Автобус тю-тю… Впереди не

Развязка, а…

 

Пусто! — та-даам.

 

Лишь ветер, седой капельдинер,

Несёт тучу спор по рядам.

 

 

 

*  *  *

 

Нет сил, и воли нет… "А что же там по теле?

Бандиты"… Вот и мни простыночки кайму…

 

Поэзия нужна — обмякшему в постели,

А больше никому.

 

…Ещё вчера ты был и бодр, и планов полон —

И бережно хранил под ножками столов

Чужую чепуху про чёлн и волю волон.

А всякий остолоп,

 

Желающий тебе указывать, чем душу

Посильно заполнять, — волокся за шкирман

И ровно за пять сек выныривал наружу,

В ненастье и туман.

 

…Нет сил — и воли нет… и даже нет метели —

Себе чтоб объяснить, зачем ты взаперти.

Сомнения долой: то немощь… "А не те ли,

Стихи пяти-шести

 

Придурков без копья, что у тебя стреляли

По мелочи — свои всегда взамен даря

Унылые тома (что странно: без копья ли?),

Обложками пестря,

 

Валяются в пыли, как раз у изголовья?

А ну-ка, дотянусь и что-то наугад

Раскрою даже: ну… раз нет уже здоровья.

 

…Нет, вовсе я не гад.

 

А просто… ну, всерьёз обидно время тратить,

Когда ты полон сил, и воли, и огня,

На то, что кто-то там в измызганных тетрадях

Писал —

Не для меня.

 

Но просто потому, что зуд такой у парня

(А может, у мадам невнятно средних лет)…

Нет, я считаю так: мозги не колупай мне!"…

 

Но — вытянут билет,

 

И те, кто был ещё вчера в уме и в теле,

Сегодня вдруг поймут:

Поэзия, нежна,

Лишь немощным нужна —

Как символ их потери

 

Но им-то ведь

Нужна.

 

 

 

*  *  *

 

А ты и рад: никто не виноват.

Кому охота быть избитым орками.

Купи донат. Торговый автомат

Не разбирает дерзкого на органы.

 

А ты и сыт: никто не голосит.

Никто не добивается проблемы сам.

В автобусах повальный синусит —

Зато на смену призваны троллейбусам…

 

А ты и свят. Как тихий аппарат,

Бесперебойно мнения штампующий.

Не за награду: нам не до наград, —

Но… неустанно ищущий такую щель,

 

Которая позволила бы гнить

Хоть как-то… без особого вреда тесна

Была чтоб ниша… Только рвётся нить.

И ты — давно согласен на предательство,

Да некого, как видно, предавать…

 

Так далеко ты ищешь повод, улица,

Что слышно здесь, как мается кровать

И холод на влюблённых молча дуется.

 

А ты — и брат, и, может быть, сестра:

Не то чтоб милосердия, но… Сбавь его,

Тот тон начáла с чистого листа —

Во имя лета: вечного и бабьего.

 

Пошли кому донейшен или что…

Иначе помоги — ну, если надо чем…

Гадая, как же всё произошло,

Сверяйся с каноническим Донатычем

 

А то и в ад головушкой макнут,

И прочее… Поскольку ты не деспот ведь!

 

Но всё.

К тебе идёт тонтон-макут.

Вальяжно так идёт… И нужно действовать.

 

 

 

Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий…

 

о сколько нам открытий чудных

но голос твой пресёкся вдруг

когда подумалось внезапно

о близости второй волны

 

грядёт вторая мировая

а может как-то пронесёт

тебя бы так подумал Борман

кончался призрачный сентябрь

 

мы жители одной планеты

всем нам назначено судьбой

носить одни и те же маски

такой один на всех спецназ

 

так маски есть теперь остались

корсет фуражка сапоги

наручники конечно кнутик

не надо пряника зачем

 

одно на всех плато нам нужно

устойчивое словно слон

а после снова можно в клубах

друг дружке в моську глупо ржать

 

натура дура жизнь индейка

судьба копейка как-то так

все маски сброшены перчатки

пора бросать оставь чепец

 

нет яблоко недалеко блин

так падает как будто дрон

бьёт точечно в тусовку яблонь

где негде яблоку упасть

 

колонна движется в ущелье

неторопливо как арык*

какая там она по счёту

узнаем лишь из новостей

 

я тут живу и всё спокойно

выдумывают всё враги

свобода тю зачем такие

слова напрасно говоришь

 

глас вопиющего в пустыне

колючку выпросил верблюд

жираф а ты постой спокойно

жди когда очередь дойдёт

 

Багдад не видел но в Дербенте

а может это был Шымкент

надысь такую встретил пери

аж санитайзер уронил

 

сказал однажды мудрый суфий

в зиндане чалились одном

мол жизни всей в одних перчатках

не проживёшь как ни стирай

 

не слишком парься о здоровье

стрейт-эджерстве там и т п

ведь по-любому в лифт однажды

зараза втиснется к тебе

 

окрестности Джелалабада

суббота полдень чистый ад

и думаешь на кой нужна мне

та БАД

 

_________________________

* вариант — "как Ока"

 

 

 

*  *  *

 

В тёплые края! — скорей, быстрей…

 

Только пусть они остынут чуточку,

Стихнет, если можно, птичья трель…

 

Тучка? Да, пожалуй, я хочу тучку:

Пусть она над городом лежит,

Можно и приморским, но…

Неклёво нам

Будет видеть голую Бриджит

На панно, у стойки намалёванном.

 

…Коридорных наглые шаги,

Взгляды сверху донизу… Пошли вы все!

 

Тут нужна какая-то Шангри-

Бла-бла-бла… но чтобы без потливости.

 

Чтобы ветер ёжил и кусты,

И траву иссохшую, и ясени…

 

Стужа ведь — синоним чистоты.

 

"Ишь, какие цацы! Ни фига себе…"

 

Ладно, понимаю… Всё равно.

Нам пора. Куда — вопрос не главный же?

…Прочь от напортаченных панно,

От зудящей в ухе песни "Ландыши",

От неявно сталинских ротонд…

 

["Ново всё"?

Подобием избы ново.

 

…Знали ведь и Блок, и Геродот…]

 

От родного скифства неизбывного.

 

От каких-то редкостных ослов! —

Что давно быть перестали редкими…

 

От корней, устоев и основ,

Нас давно оплётших, будто клетками.

 

От… "Да ладно, хватит… Истерят

Только дети!"

 

Верно. Мы телята все.

 

Ну, а что выходит из телят —

Не грустим о данном обстоятельстве.

 

Есть, о да, куда уехать… Мир

Нас зовёт найти себя в искусстве и

Счастье быть послушными людьми,

Рвущимися дружно на экскурсии.

 

Есть и номер, и пансионат,

И курорт… и голая купальщица

(Бритни… нет, Памела!) — выше… над…

 

Детское желание испачкаться.

 

Планы непомерные кроя —

Хоть недельку в Вечности выкраивать:

Нужно же порой и за края

Как-то хоть выглядывать… Не врали ведь

Ни Тацит, ни Плиний… Да, жирны,

Но ещё способны… "Что такого-то!"

 

Только б, если можно, без жары…

 

Собственно, сойдёт и эта комната.

 

 

 

Вите Мазурову

 

Ночью приснится:

ты — где-то — не тот, не там…

Мир незнакомый…

Погони, интриги, войны…

Но просыпаешься — всё по своим местам.

Ночь позади, утро брезжит, и все довольны.

 

Выйдешь, зевая, на лоджию.

Дворник — "шшух" —

новой метлой…

"Эй, земеля! Ты тут не ездий" —

крикнет кому-то…

А небо над ним — как шурф.

И в этом небе — каскады чужих созвездий.

 

Что-то не то я пишу… Извини, мой друг.

Я вообще что-то сдал, сам не знаю…

что ли,

тройки, семёрки какие-то… Как без рук —

без этих самых покоя, копья и воли.

 

Всё просыпаешься… Тело вновь затекло.

Совесть и память работают еле-еле…

И наблюдаешь за звёздами сквозь стекло.

 

Словно невольно очнулся в чужом вольере.

 

 

 

На ровном месте

 

И опять эти грёзы, туманные миражи,

Чьи-то спорные как бы теории, просто мифы…

Вроде как маяки на трясине.

…Броди, кружи —

Обязательно вырулишь, душеньку истомив и

Уже будучи в полной готовности ко всему…

"Эх, вот если б сейчас хоть какие-то ориентиры!"

Глядь, они тут как тут. Увлекающие во тьму.

Но —

Теперь, без сомнения, в курсе, куда идти, вы?

Хорошо, если выберетесь (это просто смех,

Как богаты подручными средствами наши дали),

Горевать о других: мол, которые ближе всех

К сердцу приняли лажу —

Всех больше и пострадали.

 

Но в раю фейс-контроля, дресс-кода и модных прич

Неизбежно теряюсь…

И маюсь — как будто гриб, нем,

И болезненный, и незаметный

(ну чисто прыщ!)…

 

И всё новые грёзы из недр исторгает гримпен.

 

 

 

*  *  *

 

Не фраер бог… возможно, в этом

Секрет того, что с задней парты,

Ничуть не следуя заветам,

Мы за него тасуем карты.

 

Кладём на холст и грунт, и краски

("Талантик бы ещё… В "Tati" бы…") —

И… не жалеем детям ласки,

Выстругивая прототипы.

 

Мне главный козырь бить ваш нечем:

Живая вера Жюля Верна…

Из всех искусств — для всех важнейшим

Является плакат, ведь верно?

 

Подставит солнцу Лорелея

Не лоно церкви — гул известий,

И вот уж гунны, не жалея,

Всех белокурых режут бестий.

 

Я красоты вязал бы нити,

Как комик, нежась на заборе,

Да спорят отпрыски в "Магните",

Чей ящер-де чьего заборет,

 

А папы-карлы их — на нерве

Всё МОСХ изводят (аж тоскую):

Кому, мол, надо дать на небе,

Чтоб черти дали мастерскую?!

 

…"Элита"… Босх — и то элитный:

По Гоголю, иных не треба…

И мозг, отрадно, не болит мой

От вялых ритмов лобста-рэпа.

 

Что фраеру! Букет заточек…

Опущен полог. Хватит аттик.

Уж пёстр от поллоковских точек

Мой гэдээровский халатик.

 

 

 

Пасмурные лимерики

 

Шёл раз между Хотьково и Пушкино,

По шоссейке студент — и грыз сушки, но

Его звали не Саша…

И — в салоне массажа

Бодро тратил наследство старушкино.

 

Видный деятель, типа, науки

Возле бочки с соляркою руки

Робко грел в октябре

На вечерней заре

И… прожёг ожидаемо брюки.

 

Дав на труд себе год — пара нищих

tough'n'rude пировала в Мытищах…

Труд закончен… но — хвать! —

Нет лаве пировать.

…Пар над мисками… Копоть на днищах…

 

Пару монинских — в Электроугли

Занесло на симпозиум… Рук ли,

Ног ли мало там, но —

Помогли всё равно

С монтажом демостенда (погугли!)…

 

А три коуча с Электростали

Раз у неуча с Щербинки стали,

Мотивируя, трепет

Вызывать… "Чё он лепит!

Как "достаточно"?! Мы не устали!"…

 

Ролевик один, "Óдин" из Щёлково,

Бил наотмашь: мечом — коли счёл кого

Для копья слишком мерзким!

Жаль, ристать было не с кем:

Орки сделали ставку на Сколково

 

Пара с Монино тех аспирантов

Не имела особых талантов,

Но умели зато

Спать зимой без пальто

На брусчатке. Под лепет курантов.

 

Возле Мамонтовки ожидая

Электричку, нашли три джедая

Патронташ, и ружьё,

И ягдташ, ё-моё!

…Сдали в тир?.. Не сказал бы тут "да" я.

 

Проезжая Хотьково раз утром,

Данный город увидел чуть мутным,

Будто сквозь толщу льдин,

Культуртрегер один…

Оказалось, был морок минутным.

 

Раз, тащась от мелодии Зорна,

Я расслабился неиллюзорно

Но Runews почитав —

Стал опять rude и tough.

Вот такая, братва, лемма Цорна.

 

Субкультурщик один из Коньково —

да, не ездил ни разу в Хотьково,

Ну и что же! Ведь он,

Жаждой хайпа ведён,

И в Коньково