Саша Чекалов

 

2019

 

 

 

*  *  *

 

Моя неуёмная муза — совсем чевот

уныла сегодня… хотя и — вельми-понеже

как тушью, тенями подводит черта живот,

мой самодостаточный символ пути Ганеши.

 

Я знаю, что сдохну, и ладно! Но мой итог —

не облачный некий чертог и не блики, прытки,

не то, что сулили нам, но… "Подожди чуток", —

уродливый кафель

(и пол — из такой же плитки),

 

как было и двадцать, и сорок ведь лет назад!

и будет — ещё… а не это, так, верно, новый

какой-нибудь мегабарак, где всегда висят

объявы, предъявы

и холл — будто гроб сосновый.

 

Вагонка, вагонка… ряды позапрошлых ламп.

На окнах решётки

(всегда они тут, на окнах!) —

и…

муза — любая! — ты, если сюда вошла б,

растаяла б тут же…

чтоб суть расплылась, намокнув.

 

Чтоб не было ясно, о чём я хочу сказать:

с таким пониманием — жить невозможно, братец.

Ты подлинно счастлив тут —

если, лихой казак,

не думаешь вовсе, а просто несёшься, тратясь,

 

по этому злому пути, где туман, и лёд,

и ветер… и вновь себя в руки берёшь с утра ты!

Но сгинешь —

никто ни слезиночки не прольёт:

терять было нечего… значит, и нет утраты.

 

Лишь данность. Такая вот… Кафель, и плитка, и

линолеум. (И — даже дура-консьержка ловко

в любой UTF переводит любой КОИ,

когда ей нужна современная кодировка.)

 

…Совсем я сегодня чевот и сердит, и зол,

и — непродуктивно критичен… и дидактичен…

но

путь бесконечен. Теряется в дымке взор.

И

глупо пытаться

чего-либо там достичь им.

................................................................

 

зы

Ты скажешь, сестра, не пытаться ещё глупей?

 

Трусливее, я бы сказал. Не глупее. Тута

черты горизонта не видно среди степей…

 

и — разве ж мы можем её подвести,

черту-то!

......

 

 

 

*  *  *

 

Когда б вы знали, из какого хора —

холмов, деревьев, нежного укора

ночного ветра: что же, мол, вы не

уберегли, не справились, не спелись…

короче, из чего какой-то перец

варганит — на войне как на войне —

свою больную музыку (а чика

его по голове — мол, не кричи-ка —

во сне любовно гладит, будто ель —

какой-то старый гриб: по шляпке веткой)…

тогда бы вы к болезни этой редкой

и жалости не чувствовали б…

Ей

от вас, однако, тоже ведь не надо

ни жалости, ни даже просто взгляда.

Она передаётся от одной

живой души — другой душе: награда

за живость… и достаточно. И рада.

И осенью пройдя — взойдёт весной!

 

А вам… пошла бы впрок и эта пешая

дорога на… удобная, успешная:

по саду… между грядок, за сарай

и — в лес, обратно. Как и с давних пор вела…

 

Тогда — вы знали, из какого хоррора

бесчувственно растёт ваш сонный рай.

 

 

 

*  *  *

 

 Гудит тайга… да не от ветра:

  до неба пламя! — бередит

   разрывы крон… а впереди

  такая тьма встаёт ответно,

 что ты, мой тигр, и цепеней,

а всё ж не жди… уж больно рыжи

 все хвойно-лиственные крыши

  на царстве пляшущих теней.

 

С одной да на другую — н-на! —

 огонь сигает хищной векшей,

  и… вспыхни сам:

           не гнить же заживо!

 

…Как одуванчик, уж отцветший,

  над пеплом выплывет луна

   и… оживит чутка пейзаж его.

 

     07.06.1997, Щербинка –

      16.01.2019, Москва

 

 

 

Баллада о маленьком рыцаре

 

Я жил под сиденьем автобуса,

распластанный между пружин,

не зная, к чему же готовиться,

но всё-таки, всё-таки жил…

Тарлам-тарлалам, тарлам-тарлалам,

но всё-таки жил.

 

Всё думал: а что же, мол, было бы,

коль шансы все были б — мои!

…Сочились откуда-то выхлопы,

и чудилось: будут бои…

Тарлам-тарлалам, тарлам-тарлалам

Когда же бои?

 

Коль шансы бы мне предоставили,

плюс сердце бы — словно у льва…

да лишние слесарь детали бы

убрал из сиденья сперва…

Тарлам-тарлалам, тарлам-тарлалам,

эх, сердце бы льва!

 

"Эх, дали б возможность отметиться

в одном лишь бою, господин!"…

Так муторно рыцарю едется

в готовности номер один!

Тарлам-тарлалам, тарлам-тарлалам,

ах, вечно один…

 

Однажды, под пологом сумрака

я душу закрыл на засов:

дрожала во тьме на весу рука

с дешёвенькой парой часов…

Тарлам-тарлалам, тарлам-тарлалам,

лишь пара часов!

 

Лишь пара часов… общей суммой ли

надежд, и дерзаний, и мечт…

чтоб пару трусов после сунули —

как будто под сердце вдруг меч?

Тарлам-тарлалам, тарлам-тарлалам,

иззубренный меч…

 

Лишь пара часов дикой оргии —

и всё… Соответственно, в два

смежили глаза свои зоркие

кондуктор и слесарь — едва,

тарлам-тарлалам, тарлам-тарлалам,

все спел я слова…

 

Да, всё! Бремя страсти скотов нести

с тех пор не могу… но свою

балладу о вечной готовности

нет-нет, да и тихо пою:

тарлам-тарлалам, тарлам-тарлалам

в жестоком бою,

 

и чудится тело кондукторши

на фоне далёких вершин —

но… пения не издадут уже

тугие изгибы пружин.

Тарлам-тарлалам, тарлам-тарлалам,

обычный режим…

 

Ах, Рок мой! Тебе господином ли

мне быть, если грянул аврал

и слесарь тот — пальцами-льдинами

МЕНЯ, одного лишь, убрал!

Тарлам-тарлалам, тарлам-тарлалам,

как винтик, убрал.

 

С тех пор я скитаюсь по скверикам,

совсем безоружный, ничей,

и чудятся в воздухе сереньком

зигзаги разящих мечей,

тарлам-тарлалам, тарлам-тарлалам,

и крови ручей.

 

Но — снова готов бы, мне кажется…

Довольно источено ляс!

Всё в тему: и снежная кашица,

и лишнего винтика лязг,

и — трам-тарлалам, тарлам-тарлалам,

часов перепляс…

 

 

 

*  *  *

 

Хочу воспеть… не знаю, чем

объединить нас как бы с вами,

но — ладно, назову всех чем-

пионами и божествами,

не важно! — лишь бы в печку, как

горшки, не ставила судьба хоть:

и так уж варится в горшках

надежда ужин забабахать…

 

Да, полноваты мы… но — тю! —

не брать же темы с потолка-то,

их коготочками чертю,

лишь обожравшись китеката

(ну, раз ни пиццы, ни монет!

а худоба чревата комой!)…

 

Чего действительно в нас нет —

так это прыти насекомой.

 

Мы не успеем, шевеля

конечностями быстро-быстро,

всё заграбастать — типа, для

и торжества протагониста,

и справедливости (как мы

её по жизни понимаем)…

 

Нам машут ловкие с кормы —

желаем счастья и ума им.

 

Им песня ветра — вместо виз,

а мы… уже всё это пели ж!

И — просто помним наш девиз:

"не торопись, а то успеешь".

 

Им — этот путь, на всех парах,

и айсберг — острый, будто перчик,

а нам… пожрав и поорав,

обмякнуть… на любой из печек.

 

…Тошнит от счастья и ума,

пугает шум побед и тостов…

зато в трубе клубится тьма,

как музыка для самых толстых.

 

Любое солнце бы зашло

(и не светило б ничего нам),

но ты — со мной… Как божество —

с уютно глупым чемпионом.

 

 

 

Зимние хлопоты

 

Коллекционировать бы нэцкэ,

  гладить лабрадора бы…

                       но тут…

Да плевать, как это по-немецки! —

  псевдосоциальный институт

    вечно безнадёжного расклада,

      вешнего разлада… Плюс зима! —

   вот чего не вынести: расплата

     всем ещё не съехавшим с ума.

 

В мире имитации ремонта,

  и благоустройства, и мечты —

    что же ты всё скалишься дремотно,

      персонификатор Нищеты!

Разве же ваш Рим не подавал вам

  медь на хлеб и зрелища? Не раз!

   …Или пошумел ты мало, варвар,

      на останках лестниц и террас?!

 

  …Вотчина табличек "не сорите",

     снежной целины и хищных рыл…

Мне плевать, как это на санскрите! —

  я б по-русски вечно говорил,

    ветром захлебнувшись! — мол, душа лишь

      у тебя осталась, раб и смерд…

        мол, её смятением — мешаешь

          каждому прорабу в мире смет!

 

…Целина — за кладбищем и школой:

   вот же! благолепие! И вдруг —

     этакое палево: ты — голый,

       лапы свои тянешь… Сотня рук

         тут же тычет тысячу петиций,

           и —

         слетает Запад, будто гриф…

 

 Да, по-птичьи… Вольной, типа, птицей

   жить бы — вообще не говорив:

     никогда.

       О чём тут ни зашла бы

         англо-гетто-жреческая речь.

 

 …Проверять бы греческие лабы!

    чистоту б китайского беречь! —

      лишь бы ёлки, словно аферистки,

        тыкали бы лапы в мясо морд…

 

   Вечно бы молчать. По-ассирийски.

     Или по-шумерски.

 

         Но — ремонт…

 

 

 

*  *  *

 

Томительная немецкая чистота,

для воображения дикого мало пищи:

коровы, стада их… и снова, ещё стада…

и вол полусонный — с отметиной на лобище.

Дороги мощёные. Комнаты: блёсткий лак

по тёмному старому дереву, без изъяна…

и — чувства геройские, стиснутые в кулак.

 

И бюст Аристотеля сбоку на фортепьяно.

 

Вот то, для чего нас гайдаровцы-молодцы

из дикости скифской, из муки трясины топкой

однажды сманили — кружочками колбасы,

ведущими к ясному свету неясной тропкой.

 

И вот мы стоим у обрыва… А там, внизу —

буквально же рядом! — тот бюргерский рай Европы,

а нам остаётся бессильно ронять слезу.

 

Мы волки. Кончается лес наш, а с ним и тропы.

 

Тот рай существует, о да! И река, и порт,

и мирно торгующие возле порта люди,

но пот их рабочий — ведь нам это смертный пот!

Мы честно подохнем от сытости в их уюте.

 

Нам нужен балда, что повёл бы всех нас, суров,

в огонь, покрывающий ранами! чтобы чудом

мы выжили бы… и — сожрали бы всех коров!

и — пухли б от голода вечно…

 

но — не хочу дом,

как у горожанина толстого, пусть и пыль

там вытерта тщательно, и занавески пёстры

 

Ты — должен бояться. Не важно, труда, толпы ль…

Ведь если не страшно, считай, уж не волк, а пёс ты.

 

А значит — терпи эту скуку. Добро терпи.

Уверенность в этом вот завтрашнем дне… И все бы

на это пошли мы! Но это ведь — на цепи

сидеть означает, а мы…

 

                      ненавидим цéпи?

 

 

 

*  *  *

 

Я люблю это красок и музык

неземное смешение — в миг,

когда страшно, до глупости узок

переулок меж полками книг,

полночь полднем насыщена сразу

и закатом… и смех — будто спор…

и бросает на каждую фразу

тень печали таганский собор.

 

Я люблю и тащиться, и мчаться,

и лежать на мостках у реки

вплоть до самого важного часа,

что оттягивать нам не с руки…

Но всего и сильнее, и больше —

блеск огней и все ночи с тобой

исчерпав — обожаю с тобой же

просто ждать

           новый мир.

                   Чистовой.

 

 

 

Немо

 

Мир болезни — заводь забытья…

  Всё легко…

    поскольку ты ведь — рыбка,

ищущая, где заветно глыбко

 

   только ведь мелка она, бадья.

 

А на дне… не ад, а просто склад

  мусора унылого… плюс пара

    слов… она давно сюда упала…

      шли тогда дела ещё на лад,

 

  ты был кот — боящийся дворов,

но — в щелях уверенно живущий:

  каждая шептала наяву щель

формулу "практически здоров",

 

    а теперь — разнежился во сне,

  паспорт и ключи вверяя брюкам,

и — в зените лёжа кверху брюхом —

   немо распеваешь о весне…

 

но — вглядись, пожалуйста. Всмотрись.

  (Если надо — рухни и с небес, ну!)

    В ватную и плюшевую бездну

      под корнями, полными мокриц.

 

Чтоб увидеть… то ли фитилёк.

  То ли хвост утерянной кометы,

    то ли

      то,

        что, кот, искал во тьме ты —

 

            долго…

 

                до того ещё, как лёг

 

 

 

К Е. Солодовниковой в день её рождения

 

Лиза, привет. Тебе нравится Мандельштам?

 

Я почему спросил-то: не понимали,

как и тебя, его — а вот теперь, неждан,

гений он в общем сознании… и — нема ли,

просто ли, как у Тютчева, негромка,

как у дичка-Маяковского ли, голосиста —

может, и вправду Поэзия — как река…

 

или — как неторопливая речь таксиста:

и обо всём, и как будто бы ни о чём,

и к пункту Б тихо едешь из пункта А ты,

и… будто вдруг оглоушило кирпичом

из большегрузного кузова…

Пустоваты

кажутся улицы… небо… и люди, да.

…Ты очумело в себя приходить дерзаешь,

а разобраться — так первый ведь кандидат

нá небо, в рай…

Но так быстро тебе нельзя, вишь.

 

Нужно помучиться… Ходишь, живёшь, кипишь,

перед людьми выступаешь — а мысли все, блин,

о безответном: откуда был тот кирпич,

кем был таксист и — с чего теперь мир оцеплен,

будто он место громадного ДТП,

или концентрационный ("Так надо!") лагерь…

и почему шепчет именно тот — тебе —

ключик, источник: потопа ли, просто влаги ль…

 

Ты замечталась… Лес сумрачен. Даже мшист.

Едем куда-то. Буробит шофёр гламурно,

будто дежурный, по радио, крем-нашист,

каждая тумба афишная — будто урна,

каждая площадь рекламная — будто свинг,

общий и свальный: мол, больше поэтов, разных…

И —

всё равно,

снова гнёздышко в сердце свив,

скворушка-жизнь атакует: мол, нынче праздник…

 

Да, но вот был бы взаправду удар какой —

вдребезги чтобы! ну, знаешь, по-детски дерзкий! —

глядь, а река стала далью: стальной, морской…

(да и платить уж не не надо в конце поездки).

 

…Не мандельштамыводенниковы… Тяжка

доля мечтать и пытаться сказать о многом…

и — проноситься сквозь улицы.

Ни дьячка,

ни паучка, ни жучка не задев ни слогом.

 

 

 

*  *  *

 

Назойливое, что колосья,

по шее шепчущие: "Фсьо-о!" —

разит жары многоголосье,

дорог разнополосье стёр

нещадно зной:

суровой щёткой

болидов лаковых, чужих,

а сверху солнце — чистой, чёткой

фиксацией на факте: жив…

 

Я жив — назло. Я лжив — напрасно.

Я каждой чёрточкой — вотще.

Так жарким полднем — дурь соблазна,

таятся косточки в борще.

Сглотнёшь — и будто рукавица

ежовая пошла гулять…

А где-то Стенька прокатиться

зовёт разрозненную рать.

 

И в этом месиве — не сыщешь

не то что горла без ножа,

но даже взгляда: чтó, мол, сыч? ишь,

незамутнённая душа!

остаться хочется без боя?

и разговеться без копья?

 

…И — опрокинуто рябое

лицо толпы во все края.

 

Куда мой чёлн, отдав концы все,

и то не тронется — среди

стези — где в каждом ты нарциссе

таишься,

злато тех пяти

хлебов — сокрывших силу войска!

Уж больно медленны: стрела

в тылу пчелы — и мысли воска —

и злака тёмные дела…

 

 

 

*  *  *

 

Серебряное горло Каунаса,

седло собора на виду,

а мне не кажется и — кажется,

что вновь по льду иду… веду

монетку пальчиком по жёлобу,

а это жук, и детство вмиг

весомо сделалось! — тяжёлому

раскату грома напрямик…

 

И распрямив стальную голову

двуспальных гор — а их не две,

а их не три… Не три по голому

бедру чешуйчатой Литве:

по мостовой бежит червонец, а

червлёной облачной листвы

летит чума — и тень Чюрлёниса

метлой маячит из Литвы…

 

 

 

*  *  *

 

Дебелую ужо обхаживай

матрону южную — а то

не насладишься ты Абхазией:

не в рамках дружеской АТО,

а просто так, туристом истовым! —

воркующим одной ногой,

а на другой — изволь записку вам

писать иллюзией нагой.

 

Куда ни глянь — богатство веера

темнó-зелёного… но синь —

она уже опять повеяла

с вершин, восставших из низин

одушевлённого безволия,

безбрачия…

и где-то — Спас

во тьме плафона: кто же более

достоин сереньких апацх!

 

…Скользит, укутанная в чёрное,

куда блудливо взгляд ни кинь,

по-добровольному никчёмная

одна на сотню инокинь

такая прелесть изуверская,

что перехватывает дух,

а рядом — ты… причина веская:

война.

Чтоб эхо.

Чтоб не тух

 

огонь, в источнике ютящийся,

игольчатый исподне мрак,

истаявший, как тело в ящике,

с вершины сброшенном во зрак

отверстый гада исполинского…

И тут же Гагра: лес колонн,

и сень — пятнисто-узколистная.

 

…И гида зверь-одеколон.

 

 

 

*  *  *

 

Не девочка, но алыча…

Парча листвы на ствол накинута,

лежит поникший янычар

у ручейка, где сеть москитова

висит над каждым лепестком

губы — полуприкрытой ягодой,

а сколько рядом! — и песком

украшен сумрак, будто взглядами.

 

Распаренный отвесный полднь

а дома — китель чёртом выглажен

так аккуратно… Спой же! Спой! —

чтоб тут же вспомнил, как и быть живым,

и, если надо, хоть бы слыть,

казаться, выглядеть… и пятиться,

утратив огненную прыть

под лозунгом: "Настала пятница!" —

 

чтоб можно было расстегнуть

и… портупею тихо выбросить,

и юркнуть в угольную муть

очей чудесницы… и — вибро-сеть,

а не какая-то там… тьфу —

подхватит, комкая и дёргая,

и ты поймёшь… и наяву

восстанет сала сила тёмная…

 

Одна секунда до прыжка

реснички стрелки… дребезжание

всегда последнего звонка

для покидающего здание!

 

…Застыло время на часах,

как новобранец обьегоренный

и… солнце:

надписи слизав,

рисует тени на заборе мне.

 

 

 

*  *  *

 

Замшело солнышко на ветке

в последней судороге дня,

и купол облачный навеки

повис над городом, черня

и реки вымощенных улиц,

и переправы площадей,

и… "Эй! Билетик на Москву есть!

Кому продать?"

…Худей, редей

рядов торговых сонный высверк

у стен роящихся спецслужб…

 

"Ну что вы! Не было и в мыслях!"…

 

На зеркала вот пару луж б

остаточно пустить — истошно

на лёд их кинувши плашмя

себя, как яшмовое прошлое,

открыточное — что квашня.

 

Дилинь-дилинь — а звон так дивен,

и вам не хочется… и мне —

туда, где всё грибы градирен

и ЛЭП… и гонки при луне.

 

Я — сам хотел бы жить, как в сказке!

Но всё — картинка. А за ней

лишь постовой в унылой каске

и клич:

"Купи "Коко Шанель"".

 

 

 

*  *  *

 

На стол зимы поставленным напёрстком

торчит один, горча, какой-то штрих,

и это лишь намёк… но и намёк сам

умеет нас умаслить — обхитрив

усталые течения подлёдных

невидимых морей… и всё острей

отточен риф — и сведений полётных

не чувствует Борей…

 

А я — с полей, назло лечебным хинам

и ханам, оккупировавшим чудь,

черту счищаю снова мастихином —

по чайной ложке, детки, по чуть-чуть,

и снова голый холст… и снова, голый

на голой той земле, ты миф и ноль!

 

И — дождик над художественной школой.

И — мучаюсь фигнёй… но не виной.

 

 

 

Вальс

 

Я не знаю о жизни почти ничего: лишь он,

некий навык — который любым предпочту наукам —

будет важен, когда грянет вальс — и, оков лишён,

завиток соскользнёт с этой выпуклости за ухом…

 

ибо шею и профиль открыла она не зря,

визави моя нежная, смутных раба предчувствий.

Сумрак комнат разбавлен сиянием фонаря,

и —

я будто бы в бездну на лёгких санях качусь с ней.

 

А чего она хочет — того не понять вовек:

то ли сразу всего, то ли пробы, по чайной ложке,

то ли — вжаться в себя, будто гусеница в орех,

подбородком касаясь коленей и спрятав рожки.

 

Но — я должен её, в любом случае… не постичь,

так хотя б убедить: мол, дорога одна… сквозная…

мол, оков больше нет…

И —

уверовать в эту дичь.

Вообще-то, о жизни почти ничего не зная.

 

 

 

Щука

 

…Люди.

Конечно, фатальна и вправду лень их,

но… понимаю. Когда всё напрасно, то

впору взмолиться о щучьих моих веленьях:

больше надеяться не на что… Ни на что

не опереться и не положиться больше —

хрен даже знает кому теперь: ведь у них

законодатели с лицами разнорабочих

óтняли всё! — предварительно разъединив…

 

Я не умею писать, дорогой, но… здравствуй,

я помогу. Сохранить тебе дух и честь

в яме, куда завело "разделяй и властвуй".

 

Да, помогу.

Если только я вправду есть.

 

Ведь — не умею дышать — если это воздух:

вихри слинявших надежд (ах какая прыть!) —

ведь… меня всё-таки нет в этих буднях —

поздних

и для того, чтобы с зеркалом говорить.

 

 

 

*  *  *

 

Одна на ветке пара капель,

одна на небе пара звёзд,

одна книжонка Мураками —

на всю скамейку, словно дрозд,

лежит, размоченная ливнем,

и не жива, и не мертва.

Весь мир облуплен. Не таи в нём,

а сразу — вывали слова!

 

Чтоб ясен тут же стал и весел.

Чтоб мы читали Гавальду,

неспешно млея в гуще кресел

в антракте… Чтоб балет на льду

исчез! умчался вслед за снами!

и на периферии дна

все как облупленную знали

тебя, тебя,

одна весна.

 

Одна на всех недоскучавших,

одна на всех обретших лёд.

И снег лежит в унылых чашках,

И капельдинер жажду пьёт.

 

 

 

*  *  *

 

Кто не видел, как полистирол обсыпает кожи,

тот считает наивно, что все мы, друзья, похожи,

но — у голых людей,

если, скажем, попросишь встать их

из той россыпи — двух одинаковых электростатик

не найдёшь ни за что! На кого-то налипнет туча

этих маленьких шариков — нежно, почти летуче…

На другого же (или другую) — лишь пара крошек,

и…

тогда понимаешь:

ещё один месяц прожит.

 

Или год. Вот Сурен Айрапетович, вот Марина.

Их тела неприятно лоснятся от вазелина.

…Пальмы — пластик? И ладушки…

Светом вовсю зальём-ка —

отразят "волны моря" их (ну, пищевая плёнка).

 

У Марины — почти ничего на холёном теле,

а Сурен весь облеплен… но: "Сами же вы хотели,

чтобы стало понепринуждённей!" —

фотограф, ноя,

утешает… попутно фиксируя основное.

 

За окном нерешительный щебет каких-то птичек,

воздух тяжек и вязок. И тучи… Нам не достичь их.

К объективу вновь физиономия прикипела,

под софитами — то же: иллюзия, фрики, пена…

Кто не видел, как офисных на календарь снимают,

ничего те не видели!

жизни они не знают! —

а тебе-то, братан, это шоу давно приелось,

но… давай, не тупи, оставайся на острие, лось:

 

нынче каждый пытается профит себе устроить.

Не устроишь —

дождёшься: отправишься жить в метро ведь!

…Мы похожи, друзья. Пара ножек — и ручек пара.

Всем нам хочется есть (и при этом не что попало).

Потому-то — Сурен и Марина…

И — берегись ты,

если в кадре не выйдут беспечными серфингисты!

 

…Верно, жиже сияния —

зоной застыть, облив нас…

Не дрожи же, казённый, в неверных руках, "олимпус".

 

 

 

*  *  *

 

Блог безмолвен, как ночь на селе, — обломайся, эго.

Даже пёс не забрешет во мгле, если нет хештега.

 

…Ну и дело! На каждом посту по замку повисло:

на идеологический кипиш — есть узость смысла…

 

Кто там пишет половнику каши — всё меньше, реже?

…И захочешь не скажешь: повсюду сплошные бреши;

где когда-то подписчики были — пучок, вязанка! —

нынче пыль поднимай… поднимая мосты у замка.

 

Всё застыло, смолой на последнем сухом полене.

На два тыла работать бы! — только… есть узы лени.

Не забрезжит и тени… а Оккама нож — хоть режь им,

хоть не режь, а в итоге по-прежнему мрак безбрежен.

 

Заварившие кашу давно стали горстью праха,

нам расхлёбывать, но…

всё, что есть, — это цепи страха.

 

…Поезда? Вообще здесь не ходят. Перрон безжизнен.

Только ветер над полем… и ты — в никуда бежишь с ним

 

или… просто лежишь

 

нет ни клуба, ни сельсовета

 

ни еврея, ни грека… и мы-все-умрём. За "это".

 

 

 

*  *  *

 

  А скоро вновь пойдёт парад

по центру, тратящему денежки,

  и много новеньких наград

    нацепят юноши и девушки.

 

По телевизору пойдут

  патриотические видео,

    и поздравления пришлют

      устало мировые лидеры.

 

  Загнавшие себя в закут —

натёртыми качая холками,

  по переулкам потекут

    ракеты с танками

  хокками),

 

      и — плат накинувши на рот

(полнó флажков: недаром розданных),

   чуть в отдалении — народ

     застынет,

       будто

     бедный родственник.

 

И станет людям не до сна:

  весь мир покорно променяли на

    войну —

      и что?

 

   …Придёт весна.

 

  Пускай вовек не для меня она.

 

 

 

Ротонды

 

У ротонды на въезде в Белгород

вечно ветер… и вечно — нет

никакого резона бегать так

от судьбы. Потому что свет —

тот, который судьбой окрылён нести

людям радость открыть сердца! —

не видал большей определённости,

чем берущая верх… ленца.

 

Люди знают об этом — набожно

медитируя что есть сил…

Ярославль уже всю набережную

ротондами уснастил!

Там поэты — так воют вирши, что

смыслы даже и не лови,

и — для глаз даровое пиршество —

пары шепчутся о любви.

 

Потому что ротонды — это ведь

место силы, чьё имя Бред.

Сон… и смыслы его выведывать

ни единого смысла нет.

Рай… и нашим места, и вашим там

уготованы! — мне, тебе…

И — венчает ротонда Вáшингтон.

И — встречает нас в Актобе.

 

Чтоб остались навек спокойными.

Словно выдохшаяся Весть.

Чтоб имели возможность в Кёльне мы

хоть у входа в "Ротонде" сесть! —

и в Париже…

а после — в Риме бы…

и молиться.

На свет и тьму.

Провожая глазами рыбьими

сердцу внятное… не уму.

 

Потому что… да с нас и маффина

с кофе хватит — сейчас и впредь.

 

Есть ротонда и в тихом Марфино,

где смогу я тебя согреть.

 

Всё исчерпано, лишь нищета нова:

экзотический опыт, йес!

 

…Да и в Северном есть Чертаново…

   Посетите:

снимает стресс…

 

 

 

Оттепель

 

Вот ещё одно утро почти наступившей вольницы:

из-под талого снега — земля, в ней уж черви возятся

или корни, не знаю… но всё это столь же ново нам,

сколь и близко знакомо. И свиньям, и псам, и вóронам.

 

То ли оттепель, то ли ещё одно замерзание…

Растерзали нас вихри — но всё оживает заново!

Не успели привыкнуть — опять уж погибли всходы все,

но… ещё одно утро. Надежда: всё будет. Вскорости.

 

Хорошо, досконально знакомо! — сжал сердце ужас вам:

и волкам, и зайчишкам… и овцам со всем пастушеством.

Нужно вслушаться в писк интуиции — слабый, тоненький…

Нет, молчит. Лишь ещё одно утро силлабо-тоники:

 

то капель. То живой метроном неживого таяния.

Ты не ты, я не я… Сердце ждёт, не открою рта ли я —

чтоб душа залетела! снаружи!

И тянем рыльца мы —

норовя с кораблей на балы разбежаться крысами…

 

Нет, не можем. В ужавшихся трюмах — и бог, и родина,

и к тому же: "Ну, всё ведь налаживается вроде бы!"…

 

Вот ещё одно утро надежды. И: "Что же, радуйся!" —

 и награда вся…

и — температура вон… на полградуса…

 

 

 

Улица Гарибальди

 

Всё-то вам ныть бы

  да без толку горевать бы…

 

Жизнь, она любит беспечных.

 …А ну, вперёд!

    Выйти дворами на улицу Гарибальди,

ту, что глаза тёркой ряби древесной трёт, —

  вот оно, счастье… Уныния как не бывало.

    В бывшем кинотеатре — концертный зал.

Чинно ретриверы бегают вдоль бульвара.

  И хорошо…

    И достаточно, я сказал!

 

Нечто напротив "Оркестриона". "Мебель" —

  надпись по мрамору, видом же — мавзолей,

явно заброшенный, впрочем… а в сером небе

  ярко синеет окошко — давай же, лей,

    дождик весенний!

    …"И проку-то быть людьми нет:

  это пройдёт, Соломонье кольцо не врёт!" —

 

но… чей-то номер на стенке и слово "минет" —

  вовсе не повод отчаяться:

    не черёд.

 

Вам — ещё времени отведено немного.

  Злиться на падающую на харю прядь…

    Радоваться.

      Обо всём судить однобоко…

 

   Лысину — душу холодному подставлять.

 

Летом — желать себе зимнюю эту стужу,

  ту, что весной так выматывает, увы,

    и

  подставлять синей форточке свою душу —

    вместо повинной по-взрослому головы.

 

Да, Гарибальди…

  В "Магнолии" жрёт банкноты

    неподконтрольный сотрудникам терминал.

 Это не важно. Смирился со всем давно ты.

  (Был бы счастливее — если бы и не знал!)

 

…Мир — обрамление… Щерятся хари Раме,

   будто на кармах по-прежнему ни пятна…

 

       Главное — выйти на свет.

         Навсегда.

           Дворами.

 

    И убедиться: от счастья страна пьяна!

 

  Да, от её кровохарканья губы алы,

 да, к газавату зовёт вас любой имам,

   тню развратили рекламы и сериалы,

     ровные перцы — на шеях у пап и мам,

       но —

         по дворам пошатаетесь, и —

           возникнет

 светлая, пусть и вся в зарослях, полоса! —

   где ни понтов,

     ни державности,

       ни возни нет,

         лишь высоко — с синей форточкой

           небеса

 

 

 

*  *  *

 

Повезло никуда не попасть:

ни в Абхазию, ни к осетинам…

И —

в болоте по шейку,

по пасть.

…Подобру-поздорову уйти нам

автохтоны, крича в мегафон

(голос даже не кажется гневным),

дозволяют… но мега-Афон

вопиёт о защите.

И где б нам

пионерским каким-либо стать

как бы строгого, что ли, режима

шумным лагерем… и — благодать!

И на супе узоры из жира.

Ведь не зря же патронов-то цинк

осетинам за восемь баранов

толканули… Ну сущий ведь цирк!

 

И весь мир, будто ветер с утра, нов…

 

"И на кой нас сюда занесло!" —

под обстрелами не шептали:

пронесло всем назло… повезло.

Быть до срока живыми щитами

и — ни разу не встать под огонь,

под патроны: вчера ещё наши…

Обошлось.

Ничего, дорогой,

жизнь огромна… Врага ты в ней нажил.

 

Обязательно — написав

папе с мамой: домой, мол, скоро —

бога, сущего на небесах

по законам земного раскола,

ты узришь, паренёк… Городской б

оставаться судьбе твоей!

Либо…

"Ты читал с утра свой гороскоп?"

 

…Это всё. Вспышка взрыва… Глыба…

 

Солнце яростно камень жжёт,

будто воздух — огромная лупа.

Одуванчик сияет, жёлт…

Как же тáк это всё!

Так глупо…

 

"Так обильно земля полита…

И отдать?!"…

И —

пивка бы, по паре…

 

Сон мой тяжек, как будто плита.

 

Хорошо, что в меня не попали.

 

 

 

*  *  *

 

Синие костюмы, жёлтая стена.

Силы нет, есть ум, и… что-то из тебя

  падает, как цокот. Будто метроном.

И язык отсох от… будто ветра в нём.

 

    Белые квадраты сереньких бумах…

Месива добра ты сеятель в умах.

 

"…Али я такой уж и… потому и враг?"…

 

Алые околыши сереньких фураг.

 

   Новая подсобка:

    стойло для слона.

    …На щеке засохла…

      Стоит ли слюна

этакой экспрессии? ломки всех основ?

 

  …пару слов из песни, родина слонов.

 

Розовая почва седенького льда.

  Р-раз! — и валим… точно

    есть ещё куда.

 

       …Будто ветер в умном

          ведомстве…

            Мосты…

 

Будто Петербургом веет из Москвы.

 

    А над этим общим фестом бытия —

  некоторым овощем —

                 пестовать тебя,

         да, тебя… и нети

             ставить поперёк —

       в тёмном кабинете

         тянется зверёк

 

    и не там, не здесь же нет ещё пока

  силы, чтобы сдерживать этого зверька

 

   …Бедные парады радостно влачи…

 

      Белые палаты.

       Разные врачи.

 

 

 

*  *  *

 

Нет покоя?

Должно быть, ты мало ждёшь…

Но — допустим, достаточно. Что ж, тогда

приезжай обустраиваться в Мародёрск:

этот город подходит любому, да.

 

Тут малиново звон заглушает хрип,

и — настолько, однако, всё тихо! Вмиг

и народы, и социумы могли б

мирно кануть в один только слабый крик…

 

Мирно стать — как любой из соседей по

необъятному зданию, по двору…

Так вагоны, попрятавшиеся в депо,

по ночам выползают вести игру:

то благосостояние умножать,

то величие… Аж тишина в ушах.

 

…Можно жить. Можно прежнее продолжать…

Если ты, разумеется, не чужак.

Своего же — не тронет никто. Зачем:

можно вляпаться… тоже ведь не фигня.

 

…Век за веком канает наш мир, священ.

И смыкаются веки, покой храня.

 

Можно быть как сосед.

Нужно быть как он.

Выползать лишь под вечер: когда пора.

И тогда — как больной пассажир в вагон,

в душу входит ликующий вопль "ура".

 

И тогда — откровеннее жанра "ню"

та душа — разворачивается вся!

 

Из развалин утопии — хоть фигню

с лихорадочной радостью вынося.

 

 

 

*  *  *

 

День пасмурен… Но вон уже просвет!

  ещё!

    ещё!

      и… снова мысль о смерти.

 

Пересекая Ленинский проспект —

  особенно терпение имейте,

    а там уж остальное… Как дерьмо,

что спутник неизбежно всякой жизни,

  всё прочее приложится само…

 

      И — синее, как новенькие джинсы,

        возникнет между тучами окно,

      и свет оттуда брызнет на потоки

    похожих, будто фишки домино,

  машин, машин, машин…

А вы жестоки,

  оказывается, Судьба и Шанс:

умело издеваться — вот ваш выбор! —

  пока не наступают день и час

забыть, куда подопытный-то выбыл.

 

…Чем меньше человек —

  тем он воспет

отчаяннее: надо быть в игре, мол!

  пересекая Ленинский проспект,

    оставьте и уныние, и тремор!

  и так вокруг достаточно горбов

людей, себе казавшихся большими!

 

  …Ступайте… и увидите, как бог

    навстречу вылезает из машины.

 

Пускай несутся дыры в облаках.

  Пускай весна кривляется, плохая.

Из Ленинского — лени полакав.

  По Университетскому порхая.

    Согреть желая — ежели не врёт…

 

Что в прошлом? Только вечер, фиолетов.

 

    Имейте же терпение…

 

        Вперёд!

 

    На красный.

  В окна мчащихся просветов.

 

 

 

*  *  *

 

Полосы чёрные, белые… Шпалы, шпалы…

Впору любить виадуки — когда упал и

смотришь… и всё тебе кажется аккуратным…

Ну, а судьба — не дано её выбирать нам.

 

Медленно меркнут рефлексы… Куда ни день их,

смерть — это всё ещё повод наклянчить денег,

жизнь — это всё ещё повод — получше смерти…

К счастью, они угасают уже, поверьте.

 

В демисезонной одёжке поди согрейся,

если спина испытала всю твёрдость рельса,

если затылок и влажен, и даже липок,

если… Да-да, лишь от ваших тепло улыбок.

 

Вы понимаете: это всё ложь, актёрство…

Если и было что — встал уже и обтёрся,

выжил, короче! — вон рожа здоровьем пышет…

 

Если беда неподдельна — о ней не пишут.

 

 

 

*  *  *

 

Приснилось под утро, что ты позвонила в дверь,

я ринулся сразу же, вспугнутый сонный зверь,

в пустую прихожую, глазом во тьме — в глазок,

а там тоже тьма…

 

"Ну, придётся начать с азов.

Не надо глазка. Ведь за дверью уж пару лет

тебя кто-то ждёт, уперев в него пистолет.

По стенке, на цыпочках медленно подойди

и — слушай, дыхание сдерживая в груди…

Снаружи такая же тьма"…

 

Но ведь это ты.

Ведь я не могу заставлять тебя ждать. Мечты,

как мышцы, пружинами сдёргивают с одра! —

хотя и понятно, что сон…

 

И горчит с утра

какой-то осадок… "Ну, снова в постель залазь,

раз дело такое… раз ложка твоя нашлась…

Азу на плите — это явь… а звоночка трель —

лишь сон, и…

проголодаешься — разогрей"…

 

И правда… Все ночки под утро полны тревог,

болит позвоночник… зачем же такой рывок!

Впустую… Приснилось, однако, что ты звонишь,

и тьма тут как тут… И минуты текут из ниш.

 

Тепло на плите. В холодильнике — холодец.

"Тревоги — не те, чтобы нервничать"… Молодец.

 

Из детств — истекают остаточные "нельзя",

всё можно!

И…

лишь это эхо… глаза в глаза…

 

 

 

Остров сукровиц

 

Как, по помойкам не лазая,

вряд ли найдёшь зерно,

так и тебе, моя Азия,

время не впрок дано…

 

"Менеджеру не кланяться!

Всё положить на щит!"

…Пепел мешка Санта-Клауса

в сердце твоё стучит.

 

Умное поведение —

быть выше всех равнин,

видя одно видение

в сердце своих руин:

как победим окончательно,

всё проглотив живьём!

 

Так

на пособие —

тщательно

всё просчитав — живём.

 

Если есть Запад — жир его

может питать и нас.

Главное — шантажируемого

правильно выбрать: раз

и навсегда…

И почвенник

может отныне в стол

о набухании почечек

мирно писать, как вол.

 

Нет, мы всех жертв оплачем, но —

что ж теперь… И к тому ж

жирно всё дно оплачено.

 

Славься, служенье муз.

 

Чтоб, еле слышно мекая,

песню лелеять для

евровидéнья некоего…

 

Мол, не совсем же тля.

 

Мол, ведь Зерно-то дали нам…

Нужен ведь мукомол:

зря не молоть… но — барином

к морю ходить, на мол…

 

Долго тупить… сукровице

дня отдавать поклон

и… всё беречь сокровище.

 

Каждый чужой дублон.

 

 

 

Температура кипения

 

Когда тебе невмочь, когда тебе за сорок,

когда весь мир бардак, когда вокруг бедлам,

когда куски ногтей остались на засовах,

а воз и ныне там: воздавший по делам.

 

Когда монтёр костёр на небе разжигает,

а ВОЗ — и там, и тут (везде! — но ты о том

пытаешься забыть — играя, будто Гарретт:

терпение и труд… полёт — и Фаэтон)…

 

Когда вся жизнь — одна… когда её поделим,

но, словно сквозь огонь, мелькает нож-делёж

и вновь зазора нет меж веером падений,

и скрипкой, и смычком… и жаром от желёз —

 

тогда… тогда… тогда… прямая нам дорога

туда, где и своя судьба не дорога! —

чего уж о чужих…

 

но сердце-недотрога

всё бьётся за тебя,

такого дурака.

 

Всё шлёт лучи добра —

как искры чьих-то взглядов.

Не важно, пню ли (зря),

пленительной ветле ль…

 

Как музыку… хотя

на кой она нам Лядов…

 

но день и впрямь, горя,

становится

светлей

 

 

 

*  *  *

 

Я буду отличаться ото всех…

(Ольга Дудина)

 

Я буду отличаться ото всех,

отринув дар бесценный вечной жижи.

Своя рубашка — сутки отвисев,

неглаженая — к телу только ближе.

 

Пускай они прилежно, эти все,

участвуют: в устройстве ли бассейна,

в болота осушении ли — се

и есть ошибка. Влага — не бесценна.

 

Как корчился от боли прошлых битв,

ища безрезультатно, где пята, я!

А жижа — беспристрастно, как арбитр,

искала тихо дырочку…

питая

и всходы, и чудовищных бацилл

с отменным равнодушием богини.

 

Ты неприглажен, робкий мой посыл,

но…

больно это тошно — быть нагими!

 

Ахиллы все — топча чужой посев —

чего-то своего хотят!

Но я-то…

я буду отличаться ото всех.

 

…Объята сном ли пламени наяда,

волной ли душной страсти… облита ль

закатом — то ли заводь, то ли сцена…

а я другой.

 

И ты не облетай,

как липа, на алтарь, о Поликсена.

 

 

 

Метрополия

 

Всё прекрасно. Трали-вали.

Трам-пам-пам и тра-ля-ля.

В нашей лучшей из австралий

облачные кренделя

осеняют мир бескрайний,

новый — к каждому утру!

И — работают в охране

толпы мощных кенгуру.

 

Ходят поссумы на службы

(если только не заснут),

робки, праведны, послушны…

Глубже вникни в бег минут —

и поймёшь, они стихийно

мчат по кругу — сей не сей

вечно доброе, ехидна! —

вот такая карусель…

 

Аты-баты, аты-баты,

горделиво, озорно

на войну идут вомбаты —

каждое топча зерно.

"Куй желе"…

Мечта ковала,

явь — убила, словно туз!

 

…Оперу "Леон-коала"

  репетирует наш тюз.

Актуально. Порционно.

Своевременно… До слёз

жаждет нового Леона

каждый божий утконос.

 

Всё тип-топ. Тирьям-тирьярим.

Там — пустыня, тут — она ж…

Что мы, собственно, теряем?

…Мир, Матильда, будет наш.

 

Флаги — в гости все к Цирцее…

Был Улисс — да, верно, сплыл…

В остающемся прицеле —

и беспечен, и бескрыл,

то ли киви, то ли эму…

Тралят небо пыль и зной…

 

Бог — покинул теорему

свинской вечности сквозной.

 

Так ликуйте же, поддаты,

духи буша над селом:

всё нормально. Спят багдады

под защитой аксиом.

 

Не приемлет общих поз ум?

Будет послан, ты не бойсь!

…Всё спокойно, друг мой поссум:

не в провинции небось.

 

 

 

*  *  *

 

Пахнет палёным… Как будто бы на реке

где-то пикник — и в огне вон румянят корку?

…Просто сгорели вновь волосы на руке

в миг, когда ты на плите поджигал конфорку.

 

Просто сгорело всё лишнее. Как в аду.

Ад вон замёрз — и теперь там найти кого-то

будет несложно… Пожалуй, и я пойду:

в место, где будет хотя б иногда комфортно.

 

Это не юх, и не лес, не шутите зря.

Это — какое-то прошлое, из небывших.

Из мартобря непечатного календаря —

с бесами чисел на клетках, как на ледышках.

 

Жаль, ни в руках нет горячего шампура,

ни понимания, что это вдруг за ворс-то

вырос на теле… ни силы орать "ура".

 

…Жареным пахнет.

Так пахнет самодовольство:

 

если его подержать над костром мечты,

вытопить жир… уронить неуклюже в пекло,

вытащить и… убедиться: пришли менты

взять себе мзды (что ж ты этого не воспел-то!)…

 

Корка сгорела, отпала… Под ней — фигак! —

нежная мякоть… Полцарства отдать за мясо!

И убедиться:

без вони — оно никак.

 

Тупо не зная, чем в будущем-то заняться.

 

 

 

*  *  *

 

Как пикирует сокол на тень свою, как на зайца,

так мурлыкаю снова я песнь свою, чтоб казаться

самому же себе… независимей? когерентней?

 

"Сон о муже-сове не зови себе!"

 

…Конкурент ей,

этой воображаемой тени, — лишь явный луч, и…

я — её нагоняя —

стремлюсь только стать чуть лучше!

 

Я её накрываю, как кисти мазок — салфеткой,

я её заклинаю: "Не кисни!" —

но… глуп совет мой.

 

Потому что — моя это песня. Тебе — лишь мимо

унесённое ветром… которое неприменимо

к этой маленькой ночи — непознанной мощи! — либо…

это что-то сорочье во мне верещит визгливо,

не даёт осознать: настоящее — вот! без грима!

 

Так пускай наша труппа хлопочет непримиримо —

я лечу…

и она — впереди: неизменно вровень…

 

"О жена моя! Вброд перейди все потоки крови —

не к закату, к рассвету плывущие нотным строем:

то ли клюквенный сок,

то ли мантра "мы всех уроем!" —

ряд за рядом…

и мёд будто яд, и бегу от огня я…" —

 

и…

надежда не ждёт от реальности нагоняя.

 

 

 

Предпраздничное похолодание

 

А во дворе очумело цветёт акация,

хочется запечатлеть и… уйти в загул!

"Сабло Пикаппо: так буду отныне зваться я,

мыслить и действовать! Лишь бы запас фигур —

хоть бы и речи, но лучше геометрических —

был под рукой… и — менялся бы под рукой:

частью снаружи лишь, но…

чтоб зажглась и внутри часть их

жизнью — иной! хоть немножечко, но другой!

 

…Снова мы все простываем от шуток холода.

Только на солнышко клюнем — и всё, привет,

падает занавес, город ревёт от хохота…

В общем, не край… но и я ведь не краевед.

Пусть и прописана сызмальства изгаляция

можно сбежать от любых записных врачей

и… убедиться: пока в забытьи валялся я,

речи слились воедино. В большой ручей.

 

Вот он! — последние капли… А чуть помедли я,

так даже этих остатков бы не застал!

…Сабли и пики побегов… и геометрия

дна — на чужой вознесённого пьедестал.

 

 

 

*  *  *

 

я буду скучать

 

по скончанию века тоже,

но больше — по утренним улицам без людей

и — да, по рассветному солнцу на нежной коже

русалки, шептавшей во сне: "Ну давай! Владей!" —

а всё же проснувшейся…

 

мне будет очень скучно

без важных, лениво торчащих из неба туч —

как будто они нечто вроде навозных куч, но…

ведь воздух уже завихряется

свеж, летуч…

 

ненастье подкралось,

как с эльфами злая тяжба

за право летать, а не ползать! —

и, адски крут,

с одиннадцатого, блин, марта, прикиньте, — аж по

тридцатое августа нужен иной маршрут:

они перекрыли Бесединский путепрóвод

(что, правильно "путепровóд"?.. на устах печать

молчания гордого! — и… налицо метро вот…),

но я и по этому буду готов скучать

 

когда мы все развоплотимся — и вновь, отчизна,

твоими людьми обернёмся: по гроб, по крест, —

останется по безобидности идиотизма

чуток поскучать… и привыкнуть:

мы вместе, йес

 

мы преодолеем любое… когда мы вместе…

не знаю, как это назвать, но — любое, факт…

Пора поглощать сообща! и сосиски в тесте,

и мессаджи в тексте,

и в почве — хлорид, фосфат…

 

я буду скучать по беззубости — когда матерь

откроет портал в измерение мышц и скул

 

…начнутся советы:

"А нужно ведь быть вниматель…" —

но хлюпнет воронка, и канет любой паркур.

 

Останутся — Задница,

куча идей (хоть ешь ей)

и дьявол с, известно, копытом — и бог с клешнёй

 

и я: без единого леса корявый леший

 

и страсти по ясности

в мути

уже сплошной.

 

Ну правильно: все мы рабы и рабыни, — дóбер,

ты сам так устроил, копытно-клешнястый монстр, —

а то ведь тоска: ни торчащих из тела рёбер

ни тяжбы за то, кому строить из леса мост

 

в Котельниках выросла новая эстакада

 

встаёт из-за мкада заря — но ни век, ни штор

не трогает

лишь утихает секунд стаккато

 

да пыжится нами владеющее Ничто.

 

 

 

Чертановский Арамис

 

По правую сторону — "Папа Джонс",

по левую — кафе "Ной"…

Родной мой район, ты реально жжёшь!

 

Я помню, да-да, родной:

и школа тут ("Ну-ка, вези, командир,

хочу на неё взглянуть"),

и несколько близких душе чудил,

и в сердце святая муть…)

 

Опять в одиночку твоим брожу

простором бескрайним, блин,

и пачкаю обувь… но не прошу

у жизни поменьше глин! —

пускай хоть и грязь, а родная… так?

…Неправда всё это… "Вишь,

заветный вишлист утеряв, чудак,

как вёртко душой кривишь!" —

 

да, мы наловчились… Возьму отгул

на службе, хе-хе, добру,

у патерналистских опять фигур,

как нищий душой, замру,

как пешка, не помнящая ходы,

как детство забывший йог…

и вновь мешанину твоей среды

впитаю, родной раёк.

 

…Вам нужно не грязей, но…

  больше тест:

и грёзы лепить, и явь!

  Чтоб родина-мать —

    но и мегаотец.

  (И тест на отцовство, Яхв.)

 

А мне — в одиночку вернуться.

 

  …Зырь! —

    везёт же: утеряна нить,

  и всё ж, несмотря на прямой призыв,

почти неохота ныть.

 

    Есть общий запасец еды, воды…

      и твари зовут: "Эй, Чек!" —

        и все рукотворные наши пруды

          готовы вместить ковчег…

 

       да что-то не хочется.

 

    Я аббат.

  Отец, да не тот. Монах.

И прошлого кинотеатр "Ашхабад" —

      как память, ветшает… вновь.

 

 

 

*  *  *

 

Хорошо, всю работу доделав, лежать моржом

в переполненной ванне — в мечтах обо всём большом:

о большой чашке кваса (которая уже здесь,

твой покой бередит), о большом ассорти всех детств,

умещающемся в как бы празднике за окном,

о большом воплощении всех ваще, в основном,

и надежд, и, как водится, чаяний — тех, что ждёшь…

хоть надежды и чаяния — суть одно и то ж.

 

Тихо плещет водичка, по горлу струится квас…

Кому как — неизвестно, а мне сейчас — лучше вас,

гарантирую… Мир — океан, и привёрнут кран.

 

…"Кто не с нами — мы сами со снами идём к вам!"…

 

Хорошо иногда воплотиться душе в моржа:

не важна себестоимость — и не нужна маржа…

На стиральной машине под боком — носки, бинты…

Все труды переделаны…

 

Так рассуждаешь ты!

 

Только альтернативная логика чепухи

скоро вынет тебя из пучины твоей (хи-хи),

грубо вытрет на скорую руку — и повлечёт

к новым подвигам (а ведь и старым потерян счёт)…

И от этого — хоть ты и точечно счастлив, но —

есть, увы, червоточина… частью…

 

А всё равно!

Хорошо, всё доделав, лежать — и тупить… и гнить…

 

и всё ждать: может, Áтропа вдруг перережет нить.

 

 

 

*  *  *

 

Пока только в будущем песня битлз

  "Когда тебе сиксти-фоо",

пока — в основном-то — всё зашибись:

  Сапфо, Ар-нуво, Трюффо…

Пока есть и время, и силы! — сядь

  да выплесни… ведь висят

    идейки…

      и песню — пора писать:

  "Когда тебе пятьдесят".

 

Когда тебе столько — уже не столь

  заманчив костёр зари:

прислушиваться день за днём изволь

  к опасности, что внутри.

Там копится что-то… и зреет… ты ж —

  не можешь… не в силах… не…

Ну, в общем, естественно, что грустишь —

  забывши всё то, что вне.

 

Зато, вдруг отчаянно поумнев,

  так делаешься зол и скуп,

    как раньше помыслить не мог!

  И гнев

      на женщин, на блеск их губ,

  на влажность их век (навсегда, сучок,

    объелся их чар безе) —

всё глуше… Что пользы от жара щёк

  предстательной железе!

 

Зато, вдруг нечаянно поглупев,

  начнёшь было хлам жалеть:

не просто, мол, кубок, а — твой Успех!

  не просто медаль, а — Плеть,

    подстёгивавшая… "Давным-давно?

      А всё-таки!!"… Шапито.

    Не важно уже, что когда дано.

 

"За что-о?!" — да за то…

    За то,

что вовремя внутренний матерьял

  не тратил, а лишь берёг

    на будущее… и потом — терял

      в утробах чужих берлог.

 

За то, что когда-то на бой не встал —

  и в землю, убит, не лёг…

 

Тускнеет заветных идей кристалл.

  Ломается стебелёк…

 

    пока — только в будущем. И успеть

      ещё что-то можно, да?

И тянет бороться! И тянет петь!

  И… течь, как течёт вода

    под камень лежащий…

      Везде покой.

То утро — на много лет,

  то — сразу же вечер. И под рукой

    ломается света след.

 

 

 

*  *  *

 

Преобразованное "не"

пюреобразно перестало

кипеть на сипнущем огне

обожествлённого гестапо

и стало спёкшейся смолой

 

но я всё жду, что чудо близко

взмахнёт рукой — и слой не слой,

а блин культурный даст актриска-

ночь

попробовать на зуб

на нёбо нам бы только робость

и ковыряние в носу б

и страсть руками всё потрогать

 

А тесто стынет, откипев

отпухнув, отлепившись к узам

 

и ночь-игра готовит ужин,

устало свой шепча припев.

 

 

 

*  *  *

 

Мы приехали всё же на тот котлован —

 или что там, карьер? Я не верю словам,

  верю только поступкам…

   Но что за поступок!

 …На краю мы стояли… да сколько же суток!

 

Любовались на глянец коричневых вод,

 непрозрачных,

  как водится, мутных… и вот

   отошли — и, глазами встречаться не смея,

    снова встали.

 

…Тут нет ни подводного змея,

  ни подводной же лодки…

   ни водки…

    ни дна…

   Ничего интересного, Вечность одна

    плюс открытая рана бесформенной ямы —

     чтоб могли туда пялиться,

      будто друзья мы.

 

   Будто есть

(и плевать, от тоски ли, для смеха ли)

  какое-то дело нам, как мы приехали

   да что там зависит конкретно от нас!

 

     Будто снова зима

    и — ломается наст…

 

  Пастила шлакоблоков, зефир облаков…

 Под коричневой коркой — белее сырков

открывается Ясность… И — как же не хочется

   проснуться

  да впрячься во что-то:

 за "общество"…

 

   Уж больно светло… или, может, темно,

  за окном, когда явь тебя тянет на дно! —

    что ж ломаться…

      Ведь дальше

        во имя карьеры

          нужно впрячься нам…

 

              или же

                с места — в карьеры…

 

     На краю

       сыро-ветрено.

 

           В горле как ком

             из пурги этой вечной!

 

                 И тянет дымком…

 

 

 

*  *  *

 

Одни и те же, чёрт их подери,

  сценарии рекламы-пропаганды…

История по кругу… тень Руанды

  (плюс мальчика распяли на двери)…

 

Всё те же две толпы: одна навстречу

  другой

    ряды сомкнула, чёрт их…

      да…

 

И что там, бойня или ерунда,

  сегодня ждёт, опять я не отвечу.

 

     …Уму постичь легко — но далеко,

как Архимедов винт: изобретённый

  до рождества Христова… да и тёмный

    бунтарь пошёл сегодня… да и ко-

      смонавт уже нисколько не светлее.

 

  …Постись, копя бессонницу в мешки

(плюс жареной украинской кишки

   спиральку Архимедову лелея).

 

       Одно и то же (чёрт уже возьми —

да впредь не береди): две как бы силы,

    одна другую гневно и спесиво

        от века не считавшие людьми.

            Взаимно.

        От души, из самых недр

    исконные проклятия исторгнув —

на спорных, как века, сойдутся стогнах,

 

      а трус,

   тот лишь шепнёт: "Да что я, негр?!" —

            и… выживет.

 

        Ничто его не тронет.

      Ни бури, ни пожары, ни волхвы…

    Он вечно "не теряет головы"…

 

Его ни в автозаке, ни в метро нет,

  ни дома, ни на улице…

    Исчез?

 

На даче… В нём какая-то пружина

  сжимается, вовек непостижима.

Как Архимед,

  и — плотности веществ,

    из коих состоят антагонисты

 

(как песня: "Из чего же, из чего…"),

 

    и злое это чьё-то волшебство…

 

Не распрямиться.

…Тщательнее гнись ты —

  и, может, не заметишь эту гнусь

под носом,

   тут,

      у самого у края,

 

  как мальчик эфиопский, догорая,

что шепчет чёрной речке: "Не вернусь"…

 

    Я сам одни и те же,

      те же,

        те же

 сценарии прокручиваю: бред.

    Гаити плюс Камбоджа. Чист и блед,

       несётся вихрь: устраивать мятеж и —

    пастись потом на дачах, и…

 

        Не лги.

Прокóучивай — сам себя. Постичь, но…

  и жрать желая.

    Трезво так… Антично.

 

        Твердя, как мантру, что-то про круги.

 

    …Пройдёт и это. Вновь на день короче

       рутина станет… В уггах и трико

         ты вынесешь помои ближе к ночи,

           не зная, где и как пасутся ко-.

 

Замкнёшь калитку. Кинешь в печь полешко.

   Звезду-полынь заваришь, как быльё.

      И будешь тупо ждать: орёл ли? решка?..

 

           И флагом белым выстрелит бельё.

 

 

 

*  *  *

 

Если хочется, чтобы какие-то перемены

  совершались вокруг — го их лично готовить, сам.

 

В ожидании "мер" распадается мир на мемы,

  ну а время хребты поломает любым бойцам!

 

Только ты всё изменишь… А если не сможешь — что же,

  попытаешься хоть…

 

      И — войдя в перегонный куб,

  выйдешь или ногами вперёд (вариантец, тоже),

    или полным калекой.

      Но с гордым изгибом губ.

 

Мокрый воздух Москвы или Питера вновь глотая

  и латая им лёгкие — многое ощутишь…

 

     Даже ад Колымы чище хипстеровского Алтая,

       если ты уже списан,

     а дальше… не гладь, но — тишь.

 

И шагая с заплечным мешком до ближайшей трассы

    от заплечных тех дел мастеров — не пойми куда,

         повторишь сам себе:

     "Не других дурить, педагоги,

           а — самим пора… Да ведь?!".

 

                И эхо ответит: "Да".

 

 

 

*  *  *

 

      Так уж водится: любую,

    шарящую грозным оком,

  обустраиваешь бурю —

будь хоть чёртом ты, хоть богом.

 

   …Путь… Машины… Воздух тяжек.

      Мат бессилия… но, значит,

        нас пасёт она, бедняжек,

          и — спасает: день-то начат…

 

      Кольца ада держат цепко?

    Да внутри-то — по старинке:

      глаз…

        И люди:

          то ли церковь,

        то ли… хоть бы и соринки! —

      всё равно тут ни души нет.

    Некому блюсти гранитность.

 (Только призрак давней Шиннед

    вечно тянется сравнить нас.)

 

Там — Садовое несётся,

  МКАД ползёт… но в сердце ада —

    тишина, простор и солнце,

      что ещё для счастья надо!

 

 Тени прошлого? Табачный

   дым отечества — и стены?

     Сам ты — джинсовый и жвачный,

       жертва некоей "системы"?

 

  …Воздух тяжек… да не здесь ведь!

 Здесь — аллеи, как колодцы.

   Здесь — дубы, как будто в детстве…

      день… и свет…

        и лень бороться:

          грёзы — яркие, большие…

 

              Лучше спать.

                Не зная, с кем ты:

       с богом ли из той машины,

         с чёртом ли из табакерки…

 

Нас пасут… и что, спасут ли?

 

    Между адом, садом, раем

      дети, брошенные в сутки,

        словно в омут! — мы играем.

 

  …Сбрасывает парк одежду,

        день — короче, боль — кавайней

 

  Только мы так можем: между

       молотом

            и наковальней.

 

 

 

*  *  *

 

Залиты светом и залы полян, и лоз

переплетённые бархатные шнуры.

Тихо. Здесь царствует, обезоружив зло,

праведное равнодушие мишуры.

 

Здесь не ж/д и не рабство израильтян,

можно бродить по путям, лишь лучи тяни!

Даже обсценная лексика бодрой тян,

чем-то барыжащей, будто слегка в тени.

 

Бархатен воздух, и бархатна ряска на

мраморе пёстрой воды. Потолок небес

ветром искусно расписан, но для окна

тоже оставлено место: без туч и без

 

мути. Открыт соблазнительно круглый лаз,

купол вокруг отзывается голубым.

Будто рассеяна тьма воплощений зла

мишурной верой: мы справимся. Да. С любым.

 

 

 

Будни фатографа

 

Пока всем сущим местная якудза

небрежно правит, вожжи отпустив,

шедеврами наивного искусства

я в мир несу добро и позитив.

 

Сияя, вспышки, будто одурели,

так жаром пышут — тянет озвереть…

От суммы наших потоотделений

и слон в итоге мог бы одуреть!

 

У спонсора украв пакетик пышек,

модели в перерыве жадно жрут…

и — я такой: в сиянии. Не вспышек,