Саша Чекалов

 

2018

 

 

 

Новогоднее

 

Добро наполовину — не добро.

 

…Признайся, подменил (какая проза!)

соседа, грипп поймавшего в метро,

и в роли деда выступил, Мороза?

 

Ну, что же… После «а» — скажи и «б».

Ребёнка спать отправив (вот так ночка!) —

останься: чтоб и мать его тебе

признательной осталась, одиночка.

 

Придвинься ближе (всё как у людей!) —

угадывая дрожь её не кожей,

а опытом — и молча овладей

на куче барахла, во тьме прихожей.

 

Женись потом.

Будь папой, новый зять…

С работы приходя — ковры не пачкай…

 

Но главное — не вздумай исчезать.

Отделавшись подарком,

как подачкой.

 

 

 

Вечный зов

 

Если жизнь налаживается в лесу

и не надобно рвать барсуку лису,

потому что смартфонов на всех хватает,

и на полках запасы еды не тают,

и горит в гипермаркете яркий свет…

вот тогда-то внутри раздается:

«Нет.

 

Это всё ведь не наша судьба, сестра.

Нам бы прятать ворованного осетра.

Умываться кровищей, мочой лечиться…

Ждать, когда же с небес потечёт мучица.

А вот это — оно не про нашу честь,

потому что… ну, так не бывает!

Есть

лишь нанизывающий на кукан мороз:

чтоб не грязь…

      А когда твой доход подрос —

    ты глупеешь, дитя. Покидаешь чащу,

  слепо тянешься к чисту, цветну, блестящу…

к нежно-гладку… А там — тебя ждёт WhatsApp.

      Цап!..

 

Нет уж, нет уж. Пускай лучше рвёт медведь:

  хоть и строг, а зато…»

 

     Справедлив? Ответь!

 

«А зато, когда всё хорошо — засада:

превращается стая в тупое стадо

и — разучивается защищать свой лес…

Йес?»

 

Ясно, йес… И куница роняет чип.

 

Эх, и выручил бы он её в ночи б! —

но… уже все полезности топчут волки…

а потом подымают носы-двустволки

на луну — освящающую, как медаль,

эту цвета шинели пустую даль.

 

…Нет уж, нет уж.

Что лучше — бери чужой,

а свои все — привыкли к беде большой.

 

«Что ни время, то бремя?

    Не вякай, стукну!»…

Мы —

  тоскуем без этого Зова: к тухлу,

    полусгнившу, но — полну живой икрой!

 

…Чем покорное стадо — уж лучше рой.

 

Он нуждается в Цели, а не в тепле.

Он готов кучей зёрен лежать в земле.

Гекатомбой — на Почве, её массивней!

Без надежды когда-либо прорасти в ней.

Ведь под нами — броня из чужих корней:

в ней.

 

…Хорошо, когда плохо: не нужно врать,

можно слабого искренне в клочья рвать.

А жалеть — иногда, с похмелюги… зря лишь

  изводясь:

    не имеешь — не потеряешь.

 

Смысла — нету.

 

  (А если нужна вина —

 

     на.)

 

 

 

Прыжки в воду

 

такая порой наваливается тоска,

что хочется, чтобы была под тобой доска,

а ты по ней шёл до конца… и стоял (мол, вот)

над некоей хрестоматийной пучиной вод

 

причём и не нужен толкнувший туда пират,

ты будто бы сам ситуации этой рад:

а чё! — если в сказке Козлова смог даже ёж,

то ты

в этом виде и бронзу шутя возьмёшь.

 

 

 

Прятки

 

Ты прячешься, депрессия. В дела.

В политику, романтику, погоду…

Румяна, иронична, весела —

бывает, мимикрируешь по году!

…Таится всё: и призраки тоски,

и ненависти скомканные рожи…

 

И всё же даже тёплые носки

не унимают кажущейся дрожи.

 

Один конец у множества начал:

ты — в зеркале (во рту — зубная паста);

и спать ужасно трудно по ночам —

и утром так же трудно просыпаться.

 

…Нет жизни без надежды, говоришь?

И что!

Её могу подать и я вам!

Чтоб Истина — как сонный нувориш,

безвольно умерла под одеялом.

 

 

 

Распродажа

 

…Витрины тянутся — от края и до края.

Чума бубнова, пир червив, народ пикóв…

Не просто улицы — но, бликами играя,

то поезда попали в сети тупиков,

и вот…

Опять пытаюсь выдать я Красивость:

не по нужде, так по привычке… А в душе —

одно желание: чтоб нам это простилось.

Да, видно, поздно… или некому уже.

 

 

 

Смерть Кристофера Робина

 

Ты угасаешь, образ мира.

Что в головах? Какой-то клуб

тумана, что ли… Всё не мило.

Весь белый свет тебе не люб.

 

…Свинья ли, ослик ли, сова ли —

не важно… Весело, светло

мы гифки долго рисовали,

пока вконец не припекло.

 

И все соседи, вся мишпуха,

весь наш родной микрорайон —

весь мир, ценивший Винни-Пуха,

был в эти мультики влюблён.

 

Теперь не то… Одних побьют, и

ребята куксятся… других —

и раньше-то манил компьютер

отнюдь не целью сделать гиф!

 

…Серьёзны — все.

Не входит в планы

шутить (хоть в этом-то вольны).

Пора… Вступают куклы в кланы

на случай ядерной войны.

 

Упал, как куль, ты?

Ветхи, тухлы,

помогут культы (мульты! вах!)…

 

Мы — не рабы. Мы просто куклы.

И просто вата в головах.

 

 

 

Размышления у Площади Гагарина

 

У меня есть автобус… Я больше не пью кока-колу,

а когда-то — и пил, и… меня и ещё семь щенят

на таком же возили, как штык, ежедневно в школу,

и… пускай теперь именно нас наши власти винят:

мол, зажрался народ… а в дороге, заметьте, никто вас

 не планировал как бы кормить… и ведь это не раф*,

а фольксваффе буржуйское!

 Что ж… У меня есть автобус.

  Лишь игрушечный, точно… И каждый по-своему прав.

 

И туман над Москвой одиознее, чем над заливом,

 и — вслепую мы тычемся в небо щенятами: тык —

  и опять никуда…

              "Даже мифы помочь не смогли вам!"

    И торчи теперь:

     то ли как памятник, то ли как штык.

 

 

* rough ;)

 

 

 

Подо льдом

 

Рассвет… И кухни тёплые таят нас,

пока готовим кофе… а в окне —

томительная солнечная ясность,

и вечный лёд… и ужас: там, на дне —

неведомая жизнь, одна, ни шатко,

ни валко ковыляет по векáм:

покинутая детская площадка,

и тишь, и мрак… и детское "welcome".

 

…Не знаю… для меня всего страшнее,

пожалуй, не угроза, но — покой

на лицах битых вихрями шрапнели

и скрытых как бы времени рекой

от нас, лукавых, наших честных дедов.

 

…На дне теплее. Век ушел в отрыв.

И мысли спят… и в лёд поток одет их.

И всё пройдёт, как пузырьки от рыб.

 

 

 

Эпичненько

 

Константэн Контратакис дождаться бы мог тумана

(и уж дальше — греби! сил и скорости не жалей),

но его не поймёшь: то полнó было дел, то мало…

 

вот и вздумал под носом у рыщущих патрулей

переправить… не знаю, простого контрабандиста?

или, может, кого политического… Ему —

всё едино.

Кому-либо надо? "Просю садиться".

…Нет, не нужно платить: деньги бедному ни к чему.

 

Просто любит он риск, и свежайший балтийский ветер,

и — когда невзначай пена веером от весла…

Ждут ненастье и темень? Уже не один на свете!

Только б лодка-судьба мимо берега пронесла.

 

…Константэн Контратакис… в башке его — ни аза нет.

"Ты бы выбился, что ли, в герои, босяк!" — "А як?"…

 

Отвезёт, не журысь: всё равно он ничем не занят.

 

Нужно просто грести. По кривой обойдя маяк.

 

 

 

Каноничненько

 

Однажды случится… Сперва, как обычно, ужин

тебе приготовив — потом заорёт: "Удод!

Пойми, ну не знаю я, кто мне для счастья нужен", —

и, быстро тряпье в чемодан покидав, уйдёт.

 

А может — ты будешь лежать, ваши чувства хая,

но тут она вскочит на стол, телевизор пнёт,

затем разрыдается: "Правильно, я плохая!" —

и… вырвется (вещи собрав) из твоих тенёт.

 

А может и так получиться, что будет счастье,

стабильность, покой… даже следование Пути…

но вдруг её чашка расколется на три части,

и женщина… просто попросит тебя уйти.

 

Не знаю, как именно будет.

…Давай, ломай! — но…

но вспомни хотя бы, что строили-то — вдвоём!

А впрочем, не надо печалиться,

всё нормально.

 

…Мы просто

устанем настаивать

на своём.

И — встанешь…

а может, на стул упадёшь, напротив,

и станет понятно: мы всё исчерпали, зай.

…Законы реальности, фиг ли. Не побороть их.

А значит… пора подчиниться?

Ну что ж, дерзай…

 

но вспомни лужок, и откос, и песчаный берег,

и белые пятна тряпья далеко внизу,

и ярко-лиловый на фоне полыни вéлик…

 

а вспомнив — хотя бы тайком урони слезу.

 

 

 

Возраст

 

Ноль искушений — и энтузиазма ноль…

Даже решимости помнить и не прощать ноль.

 

…Жалкие стоны: "Что делаешь ты со мной,

старческий секс, бессмысленно беспощадный!"…

 

Сон неразборчивый (не с кем попало, нет,

просто — хоть ночью, хоть утром — да плюс сиеста)…

 

Всё это скоро уже… И глядит в лорнет

век-дилетант на тебя, мешугений места:

как же вы, мол, допустили?!

 

А как же не?

"Не допускать — типа, значит… бороться, что ли?

Это не выход ведь… да?"

И — привет жене.

Зайчик ползёт по стене… Опустели штольни:

некому больше долбить этот мёрзлый грунт.

Тьфу! Не поймешь: добиваться ли, одеваться ль?

 

…Что мне любовь! —

если я азиаццки крут

и

старосвеццки, блин, чужд уже мотиваций.

 

 

 

Тихая гавань

 

В час тоски, когда призрак последней надежды выпилен

и сметает волна всё построенное на песке,

ты уж чуда не ждёшь от настасий тех, от филипповен:

идиотам они бесполезны в любой тоске.

 

…Боль уйдёт. Ветер горя утихнет, лишь чуть повеяв, ну! —

и, зарёкшись однажды вразнос торговать лицом,

наконец-то, обломов, агафью найдёшь. Матвеевну.

 

     Ни надежды на чудо — ни риска, что вновь облом.

 

 

 

Пена

 

Я давно не расходовал чувства, сухой эконом,

так бездумно, чтоб даже не взвешивать contra и pro,

а застыть… и по-детски глазеть на мечту за окном —

позабыв и себя, и расклады, и хари в метро.

 

…То ли взбитые сливки застыли: разложены тьмой,

будто пиру — никак без чумы (нам назло, ворчуны!) —

то ли тлеет под пеной пожар недотушенный мой…

 

И не ведает сердце, что загодя все прощены.

 

 

 

Мелочь

 

Копить.

То опыт, то мастерство…

Расти — будто снежный ком,

и всё же в итоге (в тени его)

остаться… учеником!

 

…Представь, что ты —

прошлогодний снег,

больной, ослабевший зверь…

Легко ли Сознанию, прояснев?!

А мне вот легко, поверь.

 

В тени — не видны ни мои следы,

ни плесень, ни гниль, ни сор.

И можно растаять от ерунды…

И — пáром уйти от ссор.

 

…Никто не позарится на… Ничто.

Ни критик,

ни даже ты.

 

Уж больно я мéлок,

              увы…

             Зато

         и спроса нет с мелкоты.

 

 

 

Человек человеку

 

"Человек человеку — не волк (даже если б мог):

тупиковая это стратегия… Нет, горит

жажда близости! — и говорит он (от страсти взмок),

создавая из реплик безвыходный лабиринт.

 

И… хотя он не волк — паутина его словес,

вызывая в сознании… правильно, паука! —

вынуждает завидовать участи тех овец:

уж они-то пасутся вне всякого тупика!

 

А тебя — человек человека — зажал в тиски

аргументами, логикой, тезисами… теперь

вы уж точно с ним, кажется, сделаетесь близки

(чтоб ему — хоть на время, а сделалось чуть теплей).

 

Человек человеку — ловушка, капкан, силок…", —

 

так малышке сестра ездит старшая по ушам,

но малышка — на полную делает усилок

и — не слышит…

как это и свойственно малышам.

 

 

 

Конец романтики

 

…Не знаю я, описывал ли кто-либо

такое состояние, когда

весь мир — кафе… во что-то вроде столика

перетекает горная гряда,

и парус на реке — не больше фантика! —

но… дома-то — младенцем без зубов

Судьба.

Когда кончается романтика,

тогда и начинается…

Любовь??

 

Отнюдь. Вокруг гогочут посетители,

заказы им несут… потом счета…

А жизнь — она москвич в унылом Питере:

гуляй — не зная лучшие места.

 

Никто не вкайф, и:

"Собственно, давайте-ка…

Не ждите — раз и праздник уж не мил!"…

 

Поскольку, где кончается романтика,

там, в общем-то, кончается и мир.

 

 

 

На родине

 

Когда в себе постель таит

всё ту же путаницу стужи,

стыда (за то, что не стоúт)

и уз — которые всё туже

друг дружку побуждают нас

обнять:

а вдруг попрёт истома…

когда и щёлка не видна-с

во тьме тюрьмы-с —

щитай, ты дома.

 

Так и должно быть… Дочь ли Тьмы,

нечеловеческого сына ль

пучина ждёт — а есть лишь мы,

покрыты кожею гусиной.

…И обжигают ноги льдом,

и — нет ни радости, ни смазки…

Всё правильно: таков наш дом.

Где вечно сбрасывают маски

 

и обнажают… нет, ни верх

портретно-чудный, Беатричий,

а то, что мир уже отверг:

изнанку правил и приличий,

звериное нутро.

…Горчит

и жёлчь во рту, — ага, приятель? —

и… вкус минувших: лучший щит

от жажды будущих объятий.

 

Лишь помни чýдное… чтоб мы-с,

не кто иные, убирались

из дома — вон!

как в омут — мыс

мечты…

про то, что über alles

лишь в этих розовых мечтах,

а не в реале, где распорот

шёлк утра чьим-то "трах-тах-тах" —

но швы накладывает холод.

 

 

 

Танк

 

Танк… это нечто такое, чего не знаешь…

 

Просто сидишь, отдыхая от добрых дел,

глядя туда, где дождя пелена видна лишь

(и — не видна гекатомба из добрых тел),

сúжки изводишь одну за другой… Красиво?

Да.

Но внезапно брони налетит гора,

и… это, видимо, способ сказать спасибо

за всё хорошее сделанное вчера.

 

…Флюгер соседа указывает на север;

пасмурно, сыро… Вернулся ты. Строишь дом

на заработанные… а ещё — бассейн.

По честнокý всё, своим настрелял трудом

и на гараж, и на юзаный внедорожник…

Если б не танк.

 

…И куда ж ты, душа, летишь?

Там о добре разговоров пустопорожних

больше не будет…

но будут и гладь, и тишь.

Типа стенЫ… типа плазмы во всю ту стену

и — типа фильма: про то, как ты бил врага

Плюс ещё квадро- бы аудиосистему

да в коридоре — лосиные пусть рога…

 

Всё это ты представляешь так ярко, живо,

красочно, будто прописан уже в раю…

Жалко, что воображение часто лживо.

 

Ты заработал?

По-честному?

ПризнаЮ.

 

Рая не будет. И ада не будет тоже.

…Только и сможешь, что вякнуть: "Фашисты, бать!" —

да… Но никто не возьмётся (мороз по коже)

с новой бетонки потом тебя отскребать.

 

Батя заплачет, и в голос завоет мама.

Больше не будет успехов, побед, атак…

 

"Мёртвым не нужно возмездие, скажем прямо!

И для чего ж экзекуция-то?"

 

А так.

 

Танк — это способ напомнить: и честь, и совесть

материальны, как поле, забор и дождь.

…Можешь построить хоть дот, ко всему готовясь,

танк — это нечто такое, чего не ждёшь.

Что изнутри лишь, из башни слоновой видел,

толпы пуская под гусеницы, как кусты.

 

…Танк… "Он и парочки сделанных ради любви дел

не перевесит!" —

И ладно.

 

Зато есть ты…

 

 

 

Старый

 

Я с юности старым был, если начистоту.

 

Конечно, о звёздах мечтал, это да… но всё же —

не как эти девочки, с ног до бровей в тату,

не как эти мальчики, с голосом полным дрожи.

 

Отчётливо помню: мне был ведь ещё тогда

милее блеск утра, рассеянный и неяркий,

когда — никого во всём мире… и вот — та-даа!

рассвет: выше крыш, созревания, иерархий…

 

Лежишь на печи… или едешь на дровнях в лес,

лошадка трясёт перед носом нечистым крупом,

и — так хорошо от морозца, так разум трезв

и ясен мой перец, что, кажется, просто глупым

роиться, как муха, в каком-нибудь кабаке

и клеиться к вяло текучим, как некий пёс, там,

когда можно лесом идти с топором в руке —

мечтая, что кто-то, не я, полетит ко звёздам.

 

 

 

Лазарь

 

Воздуха марта вдохни, простынь,

и — не пойдёшь на войну… Лежим

на парашютных шелках простынь:

требуется соблюдать режим.

 

…Банки, горчичники и т. п.

Ходит под окнами часовой…

Свёрнутый туго бушлат — тебе

вместо подушки под головой.

 

Веруй, и сбудется, не ворчи…

Если ты, немощный, не догнал —

тут добросовестные врачи,

вылечат:

жертву-то трибунал

требует… Ты уж, солдат, прости,

нужно тебя осудить: ты вор

(и — в исполнение привести

злой по-военному приговор),

 

Ты у страны ведь себя украл,

пусть лишь на несколько дней, зато,

так уж совпало, сейчас аврал

(право же, форменное шапито),

время сражаться…

но ты лежишь.

И — парашютом он распростёр,

цирк этот общий (а пользы шиш),

над головой у тебя шатёр…

 

Время бороться за Общий Дом,

за Расширение всех пространств

ты же — и двигаешься с трудом,

и — запинаешься на "да здраст…".

 

Нет, не по ком он тут, а на кой,

колокол… Ну же, решай скорей!

 

Здравие кончилось, упокой

душу раба и

 

сглотни апрель…

 

 

 

Punk's not dead!

 

В тяжёлое время-то — и умирать труднее…

 

Поэтому панки, о кед потирая кед,

дотягивают до тридцатника, зло хренея.

 

…Глядишь, а тебе уже стукнул и сорокет.

 

Ничто не спасло, ни наркотики, ни увечья,

от жизненной прокрастинации… Ну, копти,

такая уж, видимо, доля твоя овечья:

к семи на работу

(чтоб офис закрыть к шести).

 

Хотя… да какие там офисы, в самом деле! —

ты сдох бы за несколько лет от забот, жених

 

Нормальные панки находят кого-то*, в теле,

и — любят. Как лебеди лед. (И живут у них.)

 

"Конечно: должна же Движуха мутиться! а не

мещанская чушь: дед да баба, к щеке щека…"

 

(А некоторые — как засядут на шею к маме,

так там и до гроба вживаются в роль щенка.)

 

Тяжёлое время… Ничто не берёт героя:

ни драки со стульями, ни арсенал веществ

Он рад бы исчезнуть — да боязно геморроя

(и дурки: в том случае, если бы не исчез).

 

Поэтому — пишетпоётсобирает группу

Проекты планирует. Мир изменить спешит…

Ведь надо же чем-то заняться живому трупу.

 

А время бежит.

(Только в горле порой першит…)

 

И дама твоя — за чей счёт пятый год влачишь-то

(сбежать бы опять на какой-нибудь фестиваль!) —

однажды признается: "Смерть я твоя, мальчишка.

…Ну что?

Пошалим на прощание?

Раздевай!"…

 

чтоб тут же воскликнуть:

"Да шутка же!.. Ты купился?!" —

чтоб вы рассмеялись, морщинистые цветы

бессмыслицы

(идола каждого эскаписта).

 

…«Нет, бабка, не дед»… если это и вправду ты.

 

 

* чисто по Бёрнсу)

 

 

 

*  *  *

 

Человек ни на что не способен… Возможно, рану

получил, зачищая отчизну, и всё… И что?

Изучив конъюнктуру, устраивается в охрану

(потому что трудиться — ну, это совсем смешно!) —

наделяют его полномочиями немножко

(кое-где даже шокер дают, а бывает — ствол),

и сиди себе целыми сутками у окошка

или просто тупи в монитор, будто в ясли вол.

 

А затем… получается следующая картина:

вот, допустим, вошёл посетитель (билет купил!) —

даже с дамой под ручку, сам вырядился, скотина,

притворяясь хозяином жизни… При этом пир

он во время чумы

но тебе-то, герой запаса,

там заведомо нечего делать! и зря не бредь…

 

"И позволить таким безнаказанно залупаться?!"

Ни за что.

Мы должны эту парочку досмотреть.

 

"Попрошу вашу сумочку… И — рюкзачок открыли…

Приспустите-ка трусики… И наклонитесь, ну!"…

 

Торжество Справедливости светом горит на рыле,

обрывая презумпцию святости, как тесьму…

 

А в метро!

…"Посмотрите-ка, что тут у нас творится:

беспрепятственно люди снуют! вообще абзац!" —

чем не повод устраивать поиски теppоpиста

(понимая отлично, что нужно искать не здесь)…

 

Ну куда же ещё-то ему себя деть, герою! —

если нет ни проблем, ни опасностей…

 

"Нет? Ну что ж,

я такую вам, мирные граждане, жизнь устрою,

чтоб не хуже военной развенчивала святош".

 

Человек — это гордо звучит… если он на входе

имитирует вашу защиту. От вас самих.

 

…"Ни на что не способен"?

 

Однако при деле вроде

и — на страже… иллюзии походя все сломив.

 

 

 

*  *  *

 

Чем больше труп, тем дольше и гниёт…

 

А если он реально необъятен

(при этом нет на карте белых пятен),

то… можете себе представить. От

далёкой удлинённой головы

до несколько уменьшившейся задницы —

всё пучится и пахнет… ну ишшо бы!

Ведь это мы внутри: и я, и вы.

 

Внутри… но и наружу кажем нос —

чтоб, заходясь истерикой, как кашлем,

гордиться, что "и носа мы не кажем —

ну вот ни на полстолечко!"

…И внёс

Такой бы заоконно- я проект:

чтоб никогда! никто! хотя б и мог, но —

не прорубал на свежий воздух óкна,

зря риску подвергая наш объект.

 

И так изношен фонд… От вань, от тань

(с каким-нибудь в придачу там андрюшей)

идёт на возвращение подбрюший

запросец социальный — и отстань

со всеми замечаниями, мол,

нужна элементарная законность…

 

На нас тут ополчилась Заоконность! —

и ось земную занесла как кол…

 

Но мы не таковы, чтоб уступать

(вершок там или пядь — не в этом дело),

что б ихняя колонна ни трындела…

 

Чтоб не твердела вражеская пядь.

 

…От маш и саш… от лен, и кать, и жень…

идёт запрос…

И — в прошлое, пусть серо,

устремлены все взоры… чтоб косела

в плечах и дальше мёртвая сажень.

 

 

 

Сквозь сон

 

Лежу — как камень… В поле зрения

одна, в какой-то мере, чудь…

 

И, весь во мху какой-то хрени, я,

как говорится, по чуть-чуть

беру всего от жизни… Голенько,

но есть обои… штиль, высок…

и — серого прямоугольника

родного принтера кусок.

 

Всё чушь…

"И что же ты говеешь-то —

любую отвергая весть?!"

 

В последней судороге веры, что

какой-то смысл, однако, есть

и в нас, обоих… да и в мощи той,

которой ночь напоенá…

 

и даже в бездне пыльно-звёздчатой,

что слёз укрыла пелена.

 

 

 

Пэн-клубное

 

С моей жизнью надо что-то делать,

рифму подобрать… получше, чем

"лечь пораньше, в три,

проснуться в девять

и — устать к одиннадцати"… Всем

наплевать на Питера и Венди,

на русалок, фею и Крюкá

Только глупый модус мой, вивенди,

он-то — непридуманный пока!

 

Всё — онтологически реально! —

будто тряпка, класс, доска и мел…

 

"Совести ты, милый, не терял, но —

кажется, и вовсе не имел", —

все твердят… И, скока б не толок я

воду в ступе — будет эта клеть

тесной, будто сказок антологья…

 

потому что — надо повзрослеть!

вырасти!

устроиться в контору!

заключить какой-нибудь контракт:

выгодный, отличный… тот, который

не минимизирует затрат,

но — отмоет дочиста все средства

(цель не оправдала — спишет Рок)…

 

и тогда мы сможем подтереться

выдуманным миром пыльных строк.

 

Только делай, понял? Тупо делай —

а не разводи своё муму

 

Чёрная доска… а мел, он белый…

Жизнь — она не учит ничему,

сáм давай… конечно, каждый рáз сам —

каждый день… и год… а слов не трать:

наплевать господствующим классам,

сможешь ли ты рифму подобрать.

 

 

 

Кавказская пленница

 

Искусство Нину целовать —

наиважнейшее искусство.

 

Да, риск… и надо рисковать!

 

…Сперва испытываешь чувство,

потом — садишься на кровать

с объектом чувства тупо рядом

(предпочитая всем наградам…)

и — начинаешь целовать…

 

О да, и век почти что прожит,

и нет, увы, законных средств

Потом, она, должно быть, может

и зарядить тебе в торец!

Но риск… он дело ведь такое…

Такое дело этот риск:

слабó? — оставь её в покое.

Раз не умеешь — не берись.

 

Ты пучеглаз, и лыс, и потен,

и хил, и сморщен, и пузат…

И это твóй лишь личный ад —

потеря лишней пачки сотен.

 

Всё, что ты можешь Нине дать, —

ковры, решётки и еда лишь!

Искусством тупо сострадать

и то, баран, не обладаешь.

 

…Вокруг туман, покой и тишь.

И пленнице готовишь ужин,

а ей — не ты, ей Шурик нужен…

ну так чего же ты хотишь?!

 

"Не футболист и не пилот,

построил замок и кукует…", —

увы… "Но кто вовсю рискует —

тот и шампанское пиот."

 

Потом? Садится на кровать он…

Ах да, простите, дежавю…

(Пардон, я ужин дожую:

не в пропасть же его… и, ватен,

халат напялю (маловат,

но что поделаешь!) да в кресло…

"Ах, сон… единственное средство

таких вот гурий целоват…")

 

Вокруг лишь горы да ущелья.

Не счесть алмазов… но для них

не отыщу уже пещер я:

ведь ослепителен — лишь миг,

а после годы, годы… годы! —

и вера в то, что научусь…

 

и Чувство

Внутренней

Свободы.

 

(Увы, глупейшее из чувств.)

 

 

 

Человекообразные

 

Не стесняйся слабости полночной,

яростного мира гражданин:

поздно.

 

…Разум силится помочь мой —

жаль, духовной жаждою томим.

 

Кроликом из шляпы достаётся

весь как есть заветный компромат,

и… со дна бездонного колодца

разъярённо скалится примат:

мы — такие.

 

Мы не любим память.

 

Можем лишь на уровне детей

исстари зазубренное шпарить —

без запинки… но и без затей.

 

Догма, разъяснённая начальством,

опьяняет! —

вызрев, чисто миф,

и…

приматом общего над частным

хоть на миг, а спину распрямив.

 

 

 

В избе

 

Цинизм… Ах, не тщета ли для детей?!

 

…О чём ни спросят, искренне ответь им,

но — пусть опять на улице метель,

со скуки не рассказывай уж детям

о том, что всё на свете — кое-как,

и занавес опустится (и впредь уж

актриса не пройдёт на каблуках:

состарилась, артрит…).

 

Ах, как ты бредишь! —

 

когда весна… и то, что на душе,

как воздух, распирает тесный шарик,

и ты щитай готов… почти… уже! —

и ничего по жизни не мешает,

ах, как же редко…

 

в основном же — вы

в одном ряду, внутри. Пускай и жмёт ряд

во всех местах — не выйти из избы.

 

И на любое свинство дети смотрят.

 

 

 

Весна

 

Так тихо ты легла… а снежная перина,

взметнувшись и осев, на время замерла:

чтоб, утренне светла, фантазия парила —

и чтоб нашла для всех достаточно тепла!

 

Но ангела слепить — не хватит нежной девы,

что чертит на снегу руками сектора

и, пробуя слепить — сияет: "Ну-ка, где вы?" —

что другу, что врагу…

 

и пусть!

et ceterá.

 

 

 

Королева скота из Монтаны

 

О, прекрасная, дивная муза,

что подростку (а именно — мне)

из Советского родом Союза —

чайкой Чехова мстилась во сне!

 

Хватит этих по свету метаний…

Пусть иллюзий немного и жаль —

королева скота из Монтаны,

соберись и — сюда приезжай!

 

Есть у нас и бескрайние степи,

и, конечно, до боли родной

ветер воли — что борется с теми,

всеми… ради тебя лишь одной!

 

Пусть у нас долгота подкачала,

но ведь та же почти широта!

Приезжай… и — начни всё сначала:

тут достаточно тоже скота.

 

Стоит только спуститься по трапу,

вмиг накинув лассо на быка

дать медведю, пока что на лапу…

и живи.

Не задрало пока.

 

Все ковбойцы из фильма — ну чмо же ж!

беспонтовое, ну же! А тут —

убедиться сама в этом можешь —

и Духовность, и Сила растут!

 

И собака по имени Шарик,

и в тачиле обойма икон,

и галдёж ежеутренних чаек,

что на свалки летят террикон —

 

всё покой навевает (места мы

хорошо эти знаем)… А хлев,

он открыт безо всякой Монтаны

для любой из земных королев.

 

Потому что, по свету мотаясь —

не остаться цветку на плаву,

нужен берег… и, щирый монтанец,

я и сам бы в каком-то хлеву

бросил чалку… и да, кинул палку…

и впоследствии — корни пустил!

 

…К чёрту поисков вечных запарку,

если ждёт нас дощатый настил.

 

Если женщина ждёт: не обуза,

а — валькирия! дикая рысь!

Ну же, высохший отпрыск Союза,

будь достоин её! Соберись!

Видишь, нонича — даже ребёнок

не сдаётся:

"Ах, так?! Холосо-о…", —

всё пытаясь меж серых избёнок

на телёнка накинуть лассо.

 

…Самурай — он никто без катаны,

рыцарь жалок — когда не в седле…

 

Королева скота из Монтаны!

Человеком на голой земле

всем назло институтам и школам

обретённую долю терпя —

я и в зале-то зрительном голым

остаюсь

на кино.

Про тебя.

 

 

 

Жизнь

 

Жизнь — это что-то такое… Как будто сон:

р-раз, и уже тупо временем унесён

весь этот цирк… ассорти неудач и лаж…

Жалко, не правда ли, тратить себя на блажь?

 

Ты посмотри, за окном-то опять весна,

мы же — которым по жизни так мало сна —

пашем и пашем… Ведь холку же так натрут!

Жизнь — это путь… не потратить себя на труд.

 

"Ну, а на что, в самом деле-то! Не на чмо ль,

вечно храпящее рядом порой ночной?!" —

только не это!

…Курятник? а в нём насест?!

Жизнь это тьфу… но не трать это тьфу на секс.

 

Есть и важнее какие-то вещи…

Плёс…

и — белый лайнер, который сюда привёз.

И — как тесьма, типа, след этих долгих лет!

…Жизнь — это тьма.

Не истрать же всю тьму на свет.

 

Жизнь — это просто прогулка. Тенистый парк…

Утки толпятся: их кормит какой-то панк…

…Сáм себя мучил ты — сам от себя спасён!

Жизнь — это явь. Жалко тратить ея на сон.

 

Только не пьянство… Не творчество… Не война…

Слишком за всю эту хрень высока цена.

…Солнце, беседка, газон… На него ложись…

Да, это сон… Так не трать же его на жизнь.

 

 

 

В сети

 

Когда бокал налит (а может быть, и нáлит) —

велик соблазн искать полемики в сети…

Я лёгкая мишень. Поэтому пинают

чужие и "свои"… Преамбула "прости"

уступит место "но" (как вариант "однако"),

и далее наезд… а может — воркотня

на тему "будь добрей"… и дальше вывод, на-ка:

всё дело в нас самих

 

Но мучает меня

одно (уже давно), дождинками по репам

не только мне, а всем играя жёсткий бит

(уже блатной шансон задавлен ганста-рэпом

и всё совсем не то… а это — всё долбит):

раз дело в нас самих и жизнь от нас зависеть,

по сути, никогда не прекращала — что ж

мы медлим?!

Или… миф?

И, люди, это вы, сеть

в отстойник обратив, играете святош.

 

В игре на вылет вон. С галёрки, из партера,

из выстраданных лож… из холла — прямо в ад:

мир рабства и галер. Жестокий, как пантера…

 

Нет. Даже для чужих я как-то прямоват,

тут надо подобрей… без яда, без наезда.

Устали все. У всех — работа и семья,

и каждый хочет жить… и досыта наесться,

а тут исподтишка — какая-то змея

устроила борьбу понтов и самолюбий,

вокруг бокала вскользь умело обвилась…

 

А жизнь — уже не та… Я в очи не смотрю ей.

Но слышу:

"Чё, в сети?

А ну, давай вылазь!"…

 

 

 

Праздничное

 

Сплошное ностальжи — вчера, сегодня, завтра…

Родной, увы, раён, на коем не живу;

трясущийся трамвай — и сценки в духе Сартра;

во сне учебный пункт — и нега наяву…

Всё лечит — и свербит, как надпись на заборе.

Напоминая всем, чем можно, о стране,

уж если и родной, то — подлинно до боли.

И дело лишь во мне

 

И Слово — лишь во мне.

 

Уж если и теперь наш пафос не разлюбишь,

то, право, и не жду, что что-то впечатлит:

на блюдечке бабло — и голова на блюде ж;

театр — и сам Завлит… колит… энцефалит…

 

Уж если и не здесь — пожалуй, и нигде ведь

не сможет явь достать до твоего нутра!

Реально, из таких — и гвозди можно делать,

и доски… и гробы…

И, кажется, пора:

самим себе рабы, стандартны, как обои,

в одежде от кутюр и в обуви крутой —

всё те же, что и встарь, мы грязные ковбои,

ни в этой стороне не жданные, ни в той.

 

До выставки яиц соперничество сузил

умов передовых шагреневый коллапс:

животным ни к чему межушный нервный узел

когда полнó кацэ и мчится пепелац

 

Мы празднуем и то, что мысли дивно лживы,

и то, что нам, ужам, пахан верховный гад,

и то, что, все свои, сирены наши живы,

и гибель тех, чужих, заморских симплегад…

 

Изменится ли век? А вектор? — ну, едва ли…

Отечественный дым всё так же чёрно-рыж.

И если до конца — уж лучше на трамвае

то ехать, то ползти вослед исходу крыш.

 

 

 

Закалка стали

 

Ты стремился быть чуть лýчше всех,

чуть умнее, чуть сильнее

("И — родителей не слушаться!")…

 

От натуги аж синея,

ты к вершине лез. Заряд неся.

Оптимизма да коварства.

И… сорвался.

 

Ну так радуйся:

впредь не нужно рисоваться.

 

Да, награды (что заслужена:

"Цель-то наша не проста ведь!")

не получишь после ужина,

чтоб на полочку поставить.

 

…"Быть собой?.. Но это больно, сэр!" —

"Да, вот именно. Попробуй!"…

 

Незаслуженные — бонусы

обернутся катастрофой.

 

Нужно… рухнуть.

 

…"Не теперь ли я

волен полностью?.. Учиться

подлым навыкам терпения —

чтоб в итоге очутиться…

Где?" —

"На днище

Ну и пользуйся!

Не привык? Да неужели?!"…

 

Незаслуженные почести —

горше всяких унижений.

 

Тренируйся быть и хуже всех,

и слабее, и глупее…

закаляя душу в ужасах,

будто в сернистой купели.

 

Чтоб на выходе из камеры —

ни одной фальшивой ноты

не прибавил (с рожей каменной)

к вечной теме "всё равно" ты.

 

 

 

Жизнь алсо

 

Всё вновьКак бы играя и резвяся, мы

решили, что пронизана она

вся-вся причинно-следственными связями

а дальше — бах! — game over… тишина.

"Хорошая попытка".

…Космос пенится

в бурлении частиц и сутей: щас,

она родится вновь, по типу Феникса,

чтоб дать ещё один, по ходу, шанс,

а нам не в прок…

Ведь обнулила, деточки,

и счётчики, и память, и урон

весна-красна… Отламывают веточки

для гнёзд уродских полчища ворон,

и — будто у Культуры возраст ясельный

(а так и есть: учитывая "бах"),

наивно прозреваем те же связи мы,

всё вновь и вновь…

с улыбкой на губах.

 

 

 

Труженики тыла

 

Идёт война…

с такой бессмысленностью, снова,

что с вечным Хаосом тут явное родство

(но, если верно, что вначале было Слово,

то мы — борцы за удержание Его)…

 

И в этой битве (признаЮ, не шибко страшной),

я просто ноль без… этих самых… без родных:

из них любой — оруженосец… но и страж мой!

и да, ценитель той фигни, что я, проныв,

забуду сразу же…

 

На тружениках тыла

как раз и держится наш этот… типа, фронт.

(Спешу признать! — пока их сила не остыла.

Пока живут… Пока душа моя не врёт.)

 

На них одних… А мы — потомки сов ли, псов ли —

по-свински терпим… и рассчитываем на

хотя бы то, что нас покормят, вытрут сопли

и — обеспечат.

(Как бы всем:

идёт война…)

 

 

 

Мужчина и женщина

 

Так было, есть и будет… даже с теми,

кто всем желает искренне добра,

блуждая по долине смертной тени

и завтра, и сегодня, и вчера:

мы рядом — и, однако же, вдали мы

от тех, кого и ближе нет… Не мёд,

течёт вода признаний Магдалины —

да кто же из мужчин её поймёт!

 

…Тела, сплетаясь, пахнут, будто псина…

О женщина, воистину чисты

все мысли человеческого сына —

как листья… как бумажные листы…

но — что тебе с того!.. Пускай без мути

течёт вовсю любовная вода,

мужчинам — не постигнуть женской сути.

Ни завтра, ни сегодня… никогда.

 

.......................................................................

 

…Ползучий гад, головку с ветви свесив,

ты вкрадчивым шипением не гадь —

умы смущая в городах и весях

(мол, нечего, по сути, постигать):

мы верим, есть

Пускай любовь невнятна,

она ведь тоже змей: воздушный… Кай,

тебя ждёт Герда… Все тебя винят, но —

наружу рвётся Чувство…

так пускай!

 

 

 

Площадь Гагарина

 

1.

12 апреля: в чумной густоте — прогалина

действительно странной даты: победы над… пустотой.

…Соцветием ли кипрея, столпом ли с лицом Гагарина —

чем именно, никогда ты не знаешь, но — тихо стой

и жди… и взойдёт над почвой исполненный Откровения

какой-нибудь сильный символ… какая-нибудь Мечта…

и, скептик, заноза, спорщик, признаешь и ты, наверное:

была эта жизнь красивой

Вернее, не эта.

Та.

 

2.

Мы — каждый год эксгумируем день… а надо ли? —

день, когда преодолеть удалось… но вот

чёрная бездна не в маленьком иллюминаторе —

в наших сердцах победила! и вновь живёт! —

каждые средства осваивая: потá-анюшка…

каждую светлую вещь — убирая в тень…

 

Даже не знаю, как новую жизнь потянешь-то,

преданный Выси — и преданный Почвой

день.

 

3.

Что ж, Ленинский проспект…

Таков же и есть, как был, дом

возвышенных мечт о том, что скоро, мол, заживём

И памятник, не успев на лом распилиться быдлом,

оставится на потом и вовсе людским жнивьём —

которому до того ль, чтоб пищу давать анналам? —

тут выжить бы кое-как… и всё получить сполна

не фьючерсами бытовой доктрины, а просто налом.

 

(Чтоб передал я в стихах всю прозу… (О времена!))

 

…Нет, честно, друзья: чего вы, собственно, ещё ждали?

Награды за новый рейх? Медали за третий Рим?

Но если везде дрисня — на кой теперь те медали?

…И первый увял, сгорев, и мы скоро все сгорим:

на левых контрактах, да… на, право же, не откатах,

а — форменном грабеже себя же, о честный люд!

 

…А дома стоит тахта… и ставканевысока так,

что спать нам пора уже…

 

и видеть во сне салют.

 

 

 

В сердце…

 

Приятно вечером чуть тёплым

уйти во двор по битым стёклам

и убежать от пап и мам,

оставшихся по их домам.

 

Гулять и бегать по проспектам…

Устав и песенки все спев там —

сойти… не то чтобы с ума,

а — с Боровицкого холма! —

 

и осознать: почти решил их,

задачи жизненные… Шилов,

тот вон лицом суёт товар,

но я-то — цену срисовал:

 

мы смертны… Что мне галерея! —

квадрат бы чёрный… Душу грея,

на гóре чувствам — по уму

взбегу назад… и всё пойму.

 

 

 

Парк "Зарядье"

 

Практически у самого Кремля

разбили (видно, зря клеймил чинуш ты!) —

не взяв бюджетных денег ни рубля

(у нас ведь и насущнее есть нужды ;))

чудесный парк (Алисе бы — и той

понравилось гулять в эдеме этом).

 

…Не слушай, если слышится: "Аццтой!" —

и объясни ораторам-поэтам.

Мол, надо ведь инвестора привлечь,

а чем! — хоть от досады оборись ты,

не вкладывают

но — проблема с плеч:

создай эдем — появятся туристы…

и, селфи нафигачив тыщи три,

решат: "Уж больно как-то мы жестоко…

Они ведь тоже люди, посмотри!"…

 

И мы тогда (злорадствуя внутри)

вернёмся к теме Южного потока

 

Возможностей полнó… Чуть меньше? Глядь! —

опять чуть больше… Лишь бы не палиться! —

и может вечно этак вот гулять

хоть наша, хоть английская Алиса.

Невинная, как Ева: "Всё отдам

за круглое… и красное… о где вы,

валеты?!"… но давно любой адам

умеет не вестись на песни девы:

откликнешься — та-даам! — уже в тисках.

Семья, детишки… Смыслов лестны бездны…

На дно бы! в одиночный батискаф! —

не вырвешься: все девы здесь железны.

И мается до старости щенок

мечтая тупо сделаться бандитом,

поднять бабла (шоб целый мир у ног!)

и… выплатить проценты по кредитам.

А старшие бандиты: "Эй, мы здесь!" —

уже внести зовут посильный вклад, но…

 

страна у нас, видать, таких чудес:

любая доза счастья тут бесплатна.

 

Зачем потеть (а после подсыхать,

дрожа попутно: нравишься ты — всем ли?) —

когда вокруг такая пиццахать,

шо впредь не в тему все иные земли.

 

 

 

Посвящение однокласснице,

присоединившейся к нашей с одноклассником прогулке

 

"…Что, погуляем?.. Ты спишь уже на ходу!"…

 

Стоило б сориентировать децил раньше

всех наигравшихся в вечную чехарду…

всех — не приемлющих пекло

(но ведь и рай же!)…

Стоило б раньше…

Эй, солнце, давай изрань

отблесками — все те плевелы, что пожали,

в верхнеэтажности неба — всё тот же рай

как бы гася, но… лишь пуще раздув пожары.

 

 

 

Звёздная пыль

 

…Все звёзды — один порошок… Потри ж им

мерцающей матово лампы дно!

 

…Луна… над Чертаново и Парижем —

сияй уж ты поровну: ведь равнó

усилие тьмы — устремлений сумме

всех нас, отколовшихся.

(От толпы ль?

От целой эпохи.) И не рисуй мне

узоры позёмки, родная пыль.

 

 

 

Откровение

 

…В общем, я — Агасфер.

Уж давненько живу на свете.

 

Ещё не было Взрыва Большого и чёрных дыр,

ещё нервы орбит не трепал позитронный ветер…

ещё не было чёрта и бога, а я уж был.

 

Нет, ничьи не владения, но — обходя дозором,

и взрослел, и мужал, и… всё Смысла искал, пострел,

но… состарился, так и не будучи вспугнут Зовом

Сокровенного Чуда.

(Уж лучше б и не взрослел.)

 

С той поры изменилось не так чтобы очень много:

появились понятия — совесть, и лесть, и честь…

даже месть! — но ни чёрта по-прежнему нет, ни бога.

Нет, ни дна, ни покрышки

 

а я — как и прежде, есть.

 

…Никнет ветер, который на днях ещё окрылял нас;

сохнет море житейское — хоть и не столь черно,

как безвидная бездна, сменившая Сингулярность…

только, кроме меня, нет и не было ничего.

 

Вечный жид, я бескрайнего прошлого пережиток

и — безбрежного будущего воровской залог…

 

Но ломбард на замке, пресен ужин, а кофе жидок,

и клубящийся мрак цепко держит луну за рог.

 

 

 

Куртуазное

 

Любовь не кажется чем-то посильным,

когда ты, выпроставшись из одёж,

отправишь умный отказ с посыльным

и… ждёшь,

а я сижу на вершине мира,

чиню корыто — как будто в чаду

какой-то прачечной… и: "Очень мило!" —

не жду.

 

Но, чуть оттает огонь мой упорный —

и чуть с очей эта дымка спадёт,

себе я буркну в сердцах: "Ну ты полный

удод!" —

подтекст осмыслю по первым же фразам…

велю в ландо пару чалых запрячь…

 

и уж тогда ты подальше свой разум

запрячь.

 

 

 

Хорошо забытое старое…

 

По улице моей который год,

едва живой, гуляет чёрный кот.

Перебегает путь, хотя нельзя,

тупя во тьму и криками грузя.

 

А я — припомнив жар её ланит

сижу, грызя поэзии гранит.

…Рапунцелей полнó, слоновых кос…

но — башня-то взяла не тот укос.

 

Безумен, как любитель наркоты,

взят общий курс

и — радуйтесь, коты:

отныне, хоть заранее завидь,

вы не помеха жаждущим забыть:

 

Её шаги, и запахи, и смех…

и жёстко пах покалывавший мех.

И первый раз… и лучшую из нег

и шёпот сердца, нежный, будто снег.

 

Мой чёрный кот, мы соли съели пуд,

пора бы уж избавиться от пут

оставшихся иллюзий: мол, живот

набью — и всё наладится! вот-вот!

 

Она — ушла. И это навсегда.

…Уже сошла весенняя вода,

уже совсем тепло, почти всегда…

но — будто та, заветная звезда,

единственная, лучшая! — взяла

и… просто окончательно зашла.

 

И ты теперь искать её готов

во тьме… а тьма раздолье для котов.

 

Гуляют себе… Вон же, оглянись!

Любой из них — испуганная мысль,

отчаянно летящая, стрелой…

и — навсегда

скрываемая

мглой.

 

 

 

Фауст

 

Москва… Не обращайся здесь за помощью:

себя — и то не помнят. Так что — сам

И памятник обрящешь Ростроповичу,

и пару взглядов кинешь небесам

в надежде сквозь тумана воду невскую

какой-то смутный символ разглядеть,

хотя б Галину Павловну Вишневскую…

но пусто… И себя куда-то деть

желал бы… а куда?

…Да что ж ты дразнишь-то!

Давай уж, день, раз начал — вечерей…

 

Нет ни души… Прохожая вот разве что —

в шарфе ли пряча личико, в чадре ль —

с успехом торопящаяся слиться ли,

в утратах раствориться ли… Эй, бес!

Мы даже с полуспрятанными лицами

нескучно все смотрелись бы… с небес.

Но — пусто. И спросить за это не с кого.

Лишь дежавю немого визави

("…и мужа помню вашего, Вишневского!")…

 

Но, чтобы не смолчали, не зови.

 

 

 

Свинья и соловей

 

Слишком север для дауншифтерства.

 

Зазеваешься… сутки прочь…

Через месяц — не только жить до ста,

и считать-то до ста невмочь.

 

"Не в доверие же втираться мы

снова будем к элите!" — что ж…

Ищешь мéста.

Под теплотрассами.

Ни в один бывший дом не вхож.

 

Вот же! Это и есть романтика:

приключения и т. д.

Ведь хотели? Ну и давайте-ка:

"Чтоб не курицей на гнезде,

не в телятнике комфортабельном,

а…", — как-как вы там пели про

верность миру былых мечтаний нам… ??

(Перед тем как осесть в метро.)

 

Я — не вы. Я обычный деятель.

 

От любых ради корма свинств

отворачивавшийся! — но… денег нет…

 

Глядь — такой же уж конформист.

 

Ухитряюсь.

Ломаюсь.

Меряюсь…

Ради жизни в земном раю.

 

Ни во что уж давно не веря из…

да всего, блин, о чём пою.

 

Слишком холод… и ад…

И рая нам

не хватает на всех… Молчи

в жутких офисах по окраинам

с ароматом былой мочи.

 

За страховку за медицинскую.

За уверенность в завтрашнем дне.

За исконную долю свинскую,

что всегда

у певцов

в цене.

 

 

 

Зарисовка

 

Он, безусловно, вам понравится.

Когда захочет… Нет, когда

потребуется… А по праздникам

ему нужна своя среда,

чтоб убивать.

Не часто.

Изредка…

Едва заря окрасит лес

Мальков.

Не знаю, в пойме Истринской…

 

"Пардонте, не туда залез!" —

он сожалеет, уважаемый.

 

Не пьёт, не курит и не врёт.

И, как бы с толом ни лажали мы,

родного края патриот.

 

…"А ну-ка, выпусти их, быстренько…

Прости, начальник, за косяк!"…

 

Он убивает только изредка.

(Плюс по субботам: "Как и всяк"…)

 

Но членством… я не знаю, в обществе

картину в целом подытожь

и — думай, думай…

Чё ты морщишься?

…Да, гнида. Но не гнида кто ж!

 

Да, как и все, порой нуждается

в отходе от… каких-то сред —

в иные сферы

Так рождается

психологический портрет:

парадный…

Тога или мантия —

вот то, что нужно… в свой черёд.

Пока же — в сауне (гарантия!)

он лично спинку вам потрёт,

понравится.

 

Не слишком выспренне?..

 

Но цель — одна. (Зудит, засев.)

Он убивает — только искренне.

Для всех людей.

 

За нас за всех.

 

А мы… Желали б чё получше мы,

но — не меняем ничего.

Трудясь на поприще. Подручными

и ассистентами.

Его.

 

 

 

1 мая

 

Утро первого мая. Зáлит

ярким светом огромный дом.

Солнце медленно ускользает,

согревая асфальт с трудом.

А трудящиеся?.. Да рано!..

Или поздно:

уже почти

затянулась на сердце рана.

…На досуге стихи прочти

и — ступай-ка своей дорогой,

всё забыв уже вообще!

Птиц рассеянно взглядом трогай,

незаметных в листве-парче.

Освящай оптимизмом ящик:

улей, соты… где крепко спят

сотни! тысячи пруд-прудящих…

плюс та леди

с косой

 

до пят.

 

 

 

Очарованный странник

 

Идеальные отношения —

это странствие старика

и ребёночка тонкошеего,

хоть и немощного пока,

но смышлёного:

речи ловкими,

мысли смелыми были б (им

ещё стать бы формулировками!)…

 

А старик может быть любым —

от любой защищая гадины

свою будущую анну керн:

его функции вспомогательны.

…Богом, чёртом, незнамо кем

ты крутись, и… найдёт самó волчка

это чувство: един итог! —

лишь бы только твоя дюймовочка

тоже личный дала росток…

 

А ещё — чтоб собака рядышком,

терпеливо вздыхая, шла;

чтоб казался картинно-пряничным

каждый дом на краю села;

чтоб шутя миновать — уверенным:

тут отлично всё и без них!

…Чтоб и разум врал сивым мерином,

ни полтайны не объяснив.

 

Потому что во многих знаниях

ну, ты в курсе: печаль и скорбь.

 

…Насладиться под вечер снами ляг —

утром явью свой день ускорь,

без помех рассуждая: "Чтó уж тут…

Лучше в одури одеял…

Идеалу ведь я — не сторож тот!"…

 

Только б целями оделял

промежуточными Ход Странствия!

 

Чтоб не склеивать ласт — пока

не смогу прошептать "ну здравствуй" я

хоть личинке того ростка.

 

Ведь и солнце, и облакá того

не превыше, что есть сума,

посох, пёс и… с ума покатого

сход туда, где — уже сама

 

 

 

Зелёная месса

 

Всё усыпано цветами, и везде стоит вода…

И меняются местами "ни за что" и "никогда".

Дань отдав родным могилам, разговаривает люд

по сверкающим мобилам…

 

Не задушат, не убьют

оптимизма в нас атаки разных олухов извне! —

раскулачив их "Атаки", мы пройдёмся по весне,

будто свадьба удалáя — по судьбе дурной и злой,

за собою оставляя наш культурный типа слой:

блин!

и ныне там тот воз ведь!

и раз так — любой готов…

то ли всё тут унавозить для воды и для цветов,

то ли — днём… а может ночью… или утром: как велят! —

лечь костьми в родную почву,

в небо кинув томный взгляд:

на святое наше место, где ни солнца не взошло,

но — готовы для замеса "никогда" и "ни за что".

 

 

 

Рабочий полдень

 

Ни звука… Ну-ка, покричи-ка:

пускай хоть эхо врёт о том,

как ты, цветущая гречиха,

рядами тянешься за дом…

а мы-то — яблоневым садом

несёмся, будто кто схватил,

но вырвались…

и — с мокрым задом

летим, коттеджей и квартир

чужих непрошеные гости,

давя цветки и стебельки,

бездумно хапнув в обе горсти

какие-нибудь пустяки,

не более… но путь-то пройден.

Не возвращаться же назад!

 

И тих томительнейший полдень,

упавший ястребом на сад,

чтоб унести покой… но мы-то

должны хоть как-то ведь… А как?!

 

…А поле катано и мыто.

И спит герой (в одних носках).

 

 

 

Под чёрным флагом

 

…Гагарину пора домой.

Из чёрного квадрата бездны —

вернуться в наш, и твой, и мой

Великий полдень Поднебесной,

в условия, где лев не ест

ягнёнка, дитятко природы,

а — за ХХ-й честно съезд

идёт на смерть…

 

И всё нутро ты,

казалось бы, собрал (и рад!)

в подобие упругой кучи,

но — тот же видится квадрат…

 

В нём облака лежат, текучи,

стоят коровы, зелен луг…

и — посвящу тебе и мне я

свои стихи, конец разлук…

 

и всё — Начала ждёт, темнея.

 

…Дурацкий выдался денёк,

но я ни капли не жалею…

Упрятав голову в тенёк,

от шанса выбора шалею!

Могу и с былью гордо рвать,

как с опостылевшей идеей,

и ноги сказке целовать —

замены не найдя нигде ей.

 

Так ночь волнующе близка,

но — вопиюще канительна!

 

Смывает Вечности тоска

последний отблеск Коминтерна.

 

…Не знаю, знамя… в вышине ль,

во рву ли общем ты уместней…

но вновь Башмачкин шьёт Шинель —

всё море чувства слив в уме с ней.

 

 

 

Цветок на асфальте

 

Плод ли яви обыденной? вымысла?

или просто игры обстоятельств?..

Как ты вырос… ну, или как выросла?

Ведь расти-то судьба не твоя здесь.

 

Ты цветочек. Ромашка ли, клевер там…

здесь же — здания, бензоколонки…

и реклама навязчивым лепетом

зазывает поставить коронки.

 

Как ты выросла здесь?.. То ли клéщи мне

представляются, то ли — Астарта,

что проклюнулась царственно в трещине

посреди скоростного асфальта.

 

Чтоб мы мчались быстрее подальше от

изумления: "Да неужели?!" —

веру в гибель детишкам одалживать

 

и… не чувствовать опровержений.

 

 

 

Не верь…

 

Не верь, они не будут хороши,

совместные недели… или годы.

Они сотрутся, как карандаши,

о серые шершавые восходы.

О шарканье спешащих мимо ног,

о тянущийся мимо комплекс "Битца"

и — о необходимость о станок

во имя бабок ритуально биться.

 

Но верь: и на заре глухого дня,

и на его исходе, бьющем в уши,

тебе отныне будет без меня —

не очень, но немного всё же хуже.

 

И без тебя — в тарелке не своей

себя я буду чувствовать:

не сто лет,

но тоже долго, — мне уж ты поверь…

 

И больше ни во что не верь. Не стóит.

 

 

 

*  *  *

 

Мир лежит возле — как будто нашедшийся пёс.

Вволю побегал… однако же и одичал:

с тех самых пор, как хозяин, бессовестный поц,

вывел его, привязал — и в Начало Начал

бодро уехал, не глядя в сухие глаза

зеркальцу заднего вида, на "москвиче"…

 

Пёс — перегрыз пуповину, забив на "нельзя",

и — перешёл на подножный

и вообще.

 

Что говорить… "Я забыл тебя, господин.

Ты меня бросил — я сам теперь,

по себе

бодро сужу… Ну-ка сам так побегай поди

ночь напролёт и — всю осень…

а там — по зиме,

по этим вашим солям… От подушечек лап

ядом — до самого мозга… Зато без тенёт!"

 

Хатико твой — лежит возле. Немного ослаб,

но много понял

и скоро уже отдохнёт…

 

 

 

*  *  *

 

Каштан — как будто бы от дел

на время отошёл, и кажется:

сплошной кондитерский отдел!

цветная, радостная кашица!

мониста радужных монет —

имеющих лишь там хождение,

где в заурядных толку нет

и — смысла нет… и нет рождения.

 

Не надо топать по дворам

Не надо тыкать евро синие

юродивым у входа в храм

какой-нибудь там Евфросинии…

 

Достаточно вослед кустам

бежать за окнами лендровера

и радоваться: "Я каштан!"…

 

и ждать, шоб Вечность всё устроила.

 

 

 

"Снято"

 

Модели разбрелись курить,

остались менеджер с охранником,

и не о чем поговорить

под серым небом аккуратненьким.

 

На генераторе шипят

дождинки первые тревожные:

"Пора сворачивать, ребят!"…

 

А дома ждут сырки творожные,

яичница с беконом, тост

(проголодался я на холоде),

в сети проникновенный пост

о том, как лучше стало в городе,

и всё же — смутная трево…

Собака за окном завыла, блин!

 

…И осознание того,

что ты пескарь.

И кем-то выловлен.

 

 

 

Алиса

 

Уже трубит заря в рожок,

а поезд-то ушёл, вы знаете?

 

…Алиса съела пирожок —

и стены, что сперва дерзали те

больные грёзы в ней рождать,

теперь дают дорогу к выходу…

 

Так ну же, мисс! Довольно ждать!

Пора упущенную выгоду

извлечь из опыта: дана

нам голова не для блезиру ведь!

 

…Ты опоздала, но — вольна

и это капитализировать.

 

Трубит рожок: пора, пора…

ты что? зациклился давно ли ум?! —

но… так комфортна конура,

что тушку клонит на линолеум.

 

 

 

Свободное плавание

 

…И не надо б, а спешим: так завещали нам

наши ВЛКСМ, отчизна, Ленин…

 

От соблазна верить сильным обещаниям —

к утлым образам… не знаю, впечатлений?

 

От сирени, что больна… какая разница! —

я не в курсе их растительных недугов…

от собаки в виде гусеницы бражника —

к парусов каскаду, мысленно надутых.

 

Только мысли — не найдут их, окрылённые

детским фактом: как по кромочке, по хорде —

едем, собственной отвагой удивлённые,

на корявом, неказистом теплоходе:

белом? сером?.. что за облачная пагода? —

всё равно двоим, снимающимся с мели!

 

"Хорошо, ну а при чём же здесь отвага-то?"…

Да при том она, что раньше-то — не смели.

 

…Что там дальше —

и насколько это скоро там…

Прочь от идолов помпезности — к болванам,

навсегда своей упёртостью упоротым

что даёт определённые права нам.

 

Потому что… ну, понятно же: в Бесцельности,

овладевшей чем-то "яростным и страстным",

лучше бремя иллюзорных панацей нести,

чем отказывать себе в который раз нам.

 

 

 

Добывая огонь

 

С незапамятных это времён повелось так: и средства

непосильны для цели порой… да была ли ладонь

без того, чтоб хоть раз о другую впотьмах не тереться,

добывая огонь!

 

Кто-то скажет, мол, обречено это смертное пламя,

всё истлеет: и краски, и рукопись, и клавесин…

 

Скоро сук перетрётся в попытках заняться делами:

тот, на коем висим!

 

Унизительной кажется тщетность затеи — которой

занимаемся тысячелетиями… Добивать

между делом бессмертное время, плюя на повторы,

и — огонь добывать

 

Сам же скажет — но сам на себя же и мысленно цыкнет.

 

…Как: телами ли, душами ли… ждать ли милую к трём

или позже… Не важно. Ни букв у беспечных, ни цифр нет!

 

И: "Ну что, перетрём?"

 

…то и дело на мысли ловя себя: а не взбесил ли я

духов хаоса, ну-ка… не слишком ли сильно всё стёр…

и — дрожать на ветру

от сознания… в общем, бессилия.

 

Не смотря на костёр.

 

 

 

Внутри клетки

 

Если ад, до жилья и былья снизойдя,

как по кочкам, по темечкам понесётся —

я хочу, шоб, отрезаны шумом дождя

и гудением робота-пылесоса,

не абстрактные жаворонок с совой

от конкретного яростного спектакля

жили-были, а именно мы с тобой.

Почему?

Потому что… хочу — вот так я!

А когда я реально чего хочу,

то, проверено, сбудется всё в итоге.

 

И ни Карл, обращающийся к палачу,

ни Нерон, в обагрённой упавший тоге,

не настолько величественны, как ад,

но — бессильны, как он:

когда тьма клубится,

рвётся век-закат под дождей каскад

и встаёт из-за МКАДа родная Битца.

 

 

 

Подражание Елизавете Солодовниковой

 

…Не знаю, не знаю… Тускнеют огни карнавала…

Спеша отказаться от выбора: как от чужого

прыжка — тяжко, боком — куда-то в лианы и ветви

в надежде на то, что по ним соскользнёшь на траву,

бросаешься в сумрак зеркального ты лабиринта,

где всё так надёжно, что хочется биться и плакать,

но нет ни малейшего повода: здесь тебя любят.

И если хотят чего — то одного лишь добра!

 

…Хрустя драгоценным паркетом, шустря каблучками,

несёшься по кругу — не то карусельной лошадкой,

не то — ослеплённой беспечными залпами дроби

волчицей — и сильной, и юной… И жить бы да жить…

да незачем:

нас ведь заранее все повязали

известностью — что с нами будет, когда — и что дальше

 

И каждое из отражений — гораздо вольнее

решать, как и что (и на кой это надо), чем ты.

 

Но есть одинокая дверь в темноте коридора

в одном из нехоженых очень давно ответвлений,

куда доберёшься ты вряд ли — но, если и выйдет,

открыть не попробуешь даже: ключа-то ведь нет…

а значит — не сможешь узнать:

там не заперто вовсе.

Туда ни хозяева больше не ходят, ни гости.

Ведёт же ("Куда, вы сказали?.. Да ладно! Да бросьте!")

не в тихую спальню, не в пыльный пустой кабинет,

 

а в летнее буйство сияющих матово красок,

в мелькание пёстрых костюмов, причудливых масок

и — тел: соболей и куниц, горностаев и ласок,

беспечно свивающихся в непрерывную цепь…

 

Ты просто вернёшься: к покою ли полуподвала,

в пучину ли грохота рэпа средь шумного бара…

 

не веря, что в качестве даже гнилого товара

вначале канали слова…

"Но теперь-то, в конце б!"

 

…Не знаю, не знаю… Тускнеют огни карнавала…

 

 

 

Два дня

 

Уже два дня какой-то странный ветер

обламывает зубы тополей

о стены, рамы… обо всё на свете,

рискующее в сырости полей

расти из почвы странными грибами —

со странной целью… то ли доказать,

мол, мы не хуже сгинувших на БАМе,

не знаю… то ли в будущее взять.

 

А я сижу и жду дурной погоды

(да, верно, ещё более дурной:

чтоб уж совсем завяли все восходы!

чтоб выветренной добела стеной

обрушилась хоть серая, да Ясность,

убив остатки кротости ягнят!) —

 

и знаю:

скоро боги обвинят нас…

 

и верю, что ни в чём не обвинят.

 

 

 

Ветеран

 

Надеть худые сапоги б,

попив вон чаю из пакетика —

и, вспоминая, кто погиб,

ворчать: "Такая вот патетика…";

пойти дровишек напилить

(и наколоть уж, даже на зиму) —

и рассердиться: "Напилúсь…", —

как будто нужно меньше нас ему.

 

Вокруг такая тишина,

что слышно, как — и не ища лица

знакомого, а всем жена —

славянка с мёртвыми прощается.

 

И, сколько ты по ним ни мажь,

судьба-злодейка, наши мёртвые

уже заканчивают марш…

 

А завтра — новые там мётлы ли

нас чисто выметут вовне,

за километры за сто первые,

пройдут лавиной по стране

патриотические перлы ли,

соседи выскажут ли фе

 

такая доля, знать, пейзанова:

надеть худые галифе

и —

от сохи

начать мир заново.

 

 

 

Человек, кот…

 

Семь с половиною ли тыщ лет,

парочку ли тыщ тыщ

мы на Земле оставляли след:

взявшиеся — раз и бдыщ! —

из ниоткуда: во тьме огонь

взмыл, и… который год

ходят по мúру корова, конь,

пёс, человек, кот…

 

Ладно, коня уже нет почти,

вытеснен, хил и сир,

нет, не Емелюшкой на печи —

тьмой лошадиных сил.

Дремлет на ипподроме, хмур:

скоро ему в расход

но — остаются корова, мул,

гусь, человек, кот…

 

Ладно, для гýся духовка есть…

мул — чересчур упрям…

"Ну, а корове-то, Ваша честь,

бодро — тырьям-тырьям! —

людям дарующей молоко,

точно ль пора под нож?!"

 

Пó миру

пёс, человек, кот…

 

Вынужден, так пойдёшь.

 

В тёмной пещере покой, уют,

а на свету — домá,

редко и мало, блин, подают,

но… неученье — тьма.

 

Надо послать на разведку пса,

чтобы узнал код!

…Всё, его нет уже три часа.

В путь, человек, кот…

Хочется перечень продолжать:

мышь, таракан, сурок,

лань, игуана… но уж решать

судит суровый Рок.

 

…Кот подымает ко мне лицо:

"Слов, — говорит, — не трать,

мы тут одни… и, в конце концов,

дашь ли ты мне пожрать?"

 

…Нет, голубь мира, уже не вкайф:

цирк это… Тра-ля-ля,

кролика прячут себе в рукав

чёрные пуделя.

Чинно торопится на ковчег

каждый. И дичь, и скот.

 

…Группа — мы делаем саундчек:

тьма, человек, кот —

прежде чем воплем унять тоску,

слаженно,

мощно,

в такт

уханью молота крови в мозгу:

так, мол, калеки, так.

 

"Только вот так, никакого дна.

Пик:

человек — и я…".

 

Пусто на крыше.

Поёт весна —

осени предстоя.

 

 

 

Ключ

 

Сегодня мне очень грустно.

Есть чувство, что я изгой.

Прогнулось уже до хруста

дно зрелости под ногой.

 

Теперь — только вниз вались и

в беспамятстве исчезай.

Теперь — только вслед Алисе:

в последний колодец, зай.

 

А где же все чудеса-то,

к которым нас Ленин звал?

…Ни ада, ни города-сада,

сплошной только сход-развал.

 

Да, мысли — напрасный груз, но…

ты знаешь, я даже рад,

шо так мене сёдня грусно,

мой милый вишнёвый ад.

 

Поскольку… ведь высший градус —

когда ты горишь! — дотла…

Поскольку любая радость

в подобном аду подла.

 

…Пора бы уже домой и —

не видеть уже ни зги!

но вновь на летейском море —

спасительные круги,

 

и… снова чего-то жалко.

…Надеялся, водолаз,

а это — со дна русалка

(на кой она мне сдалась!)

 

подмигивает, мол, лучше

когда самый ум изжит…

и рыжий весёлый ключик

в ладони её дрожит.

 

 

 

Кино

 

Когда по нам дожди пройдутся и

вдруг выйдет солнышко — давай

пойдём наймёмся во продюсеры:

пилить родимый каравай.

 

Уже давно живу на свете я…

а тут — такие вечера! —

и всё зовёт делить наследие

родившегося не вчера.

 

А ты… ты вся такая вешняя…

и беззащитна — до того,

что хорохорюсь чисто внешне я,

внутри же — будто долото,

тревога в сердце буратиновом:

он не достоин, хам и свин…

и не пройти до половины вам…

и не укрыться от лавин…

 

Но нет, бояться — даже рады вы:

так жизнь острее, и… пошли

скорей наймёмся в операторы

той голой, выжженной земли,

 

где ведьмы нет — и нет Хомы уже,

и не поднимешь Вию век…

и — где всего сильнее выжжено,

там нужен голый человек.

 

 

 

Элегия

 

Лежу на берегу, вокруг какой-то мусор:

остаточки травы, осколочки камней…

и время ждёт меня: когда же я займусь им —

и времени жду я. Не становясь умней.

 

Баюкает шум волн, и усыпляет ветер,

и тяжко на руках ютится голова…

Я знаю, как и что устроено на свете,

и чтобы это знать — не надобны слова.

 

 

 

Мегаломания

 

Я коллекционер.

   Я собираю

лишь собственные взгляды, свысока:

когда, поднявшись чуть поближе к раю,

любуюсь на ландшафты бардака

из верхних этажей… Робята в робах

торопятся, бедняги, по делам —

а я смотрю на них из небоскрёбов

и вижу лишь один большой бедлам.

 

Вся жизнь — она как люкс, отдельный номер,

и в нём чего-то жду…

Но утром (вот!)

сегодня от испуга чуть не помер…

Потом перевернулся на живот

и — понял: то, что сослепу-то принял

за пламени язык в разрыве штор, —

обычная заря…

Пускай!

Я — winner!

А winner takes it all. Любой повтор

меня лишь однозначнее подводит

к порогу… Что посеял, то пожал…

 

Да, проберёт любого недотрогу,

когда порой почудится: пожар!

Но — не пожар… Не нужно торопиться.

Успеется.

И хмыкнуть: "Вот те на!

Обычная заря… Остынь, тупица!" —

 

и, высунувшись, выпасть из окна.

 

 

 

*  *  *

 

Уж лучше прóпасть

(ухнуть — и пропáсть!)

и Скорби лик — чем низкая равнина

да песенки про счастье (и про пасть,

оскаленную в честь роял-канина).

 

Уж лучше битва с нежитью — и с ней

тайм-аут (зализать на время раны),

чем игрища в компании свиней —

до первой, гулко лопнувшей мембраны.

 

…Посыплется, как алая трава,

прорвав мешок, роящаяся прорва,

и —

как она кошмарно не права,

поймёт душонка, падая в нутро рва —

лишь миг потрепыхавшись на краю

 

и всех конин не хватит королевских

на то, чтоб заказать себе в раю

хотя б гамак, растянутый на лесках! —

не то что койку в боксе на двоих…

 

Уж лучше псы, что ласку бессловесно

вымаливают — лажу натворив,

чем мир тушёнки,

розовая бездна,

весна-красна и прочая блесна,

приковывающая взгляды-комья…

 

чем чаша Скорби: колокол без дна…

без дня, чтоб не гадать — гудел по ком я.

 

 

 

У моря… погоды

 

    О море, море… Вечный зов:

"Когда же к нам на небеса-то? —

      где начинается с азов

   любая заново осада:

мечты… реальности… толпы…", —

 

чьим чарам — всё это рыча нам

   и разбиваясь о столбы,

      когда-то бывшие причалом, —

ты посвящаешь песню волн

  об одиноком древнем фавне,

    о вое траурных валторн

      и том, как часто скорлупа мне

     мешает выйти на простор

    в одном тазу… в одном корыте… ??

 

 …Повтор… Ещё… Опять повтор…

   "Как долго!" — "И не говорите…".

 

 

 

Дуэль

 

Поэт — и жлоб… Поэт и — просто жлоб…

 

Как будто ясно всё, но, оглянись ты,

увидел бы: один другому в лоб

не выстрелит… ведь не антагонисты,

не самый низ и, против, самый верх

идейной иерархии, а просто…

ну да, один и тот же человек.

 

Оставшийся с самим собой бороться,

когда уже и смысла в этом ноль:

никто подобных жестов не оценит…

 

и звон летит — вечерний, не дневной…

и — ни кровинки в девичьем лице нет.

 

Ведь, не дождавшись вести от "него",

примчалась и… увидела. Вот это…

 

Ведь любит она — только одного!

А значит… да, жлоба.

 

Но и поэта.

 

 

 

Дочке моей любимой женщины

 

Что-то грустно стало, Нюсь…

Хочется нажраться в мясо.

Я — уже не изменюсь,

а твоя судьба — меняться.

 

Я уже не встану впредь

за этюдник: нету прыти,

а твоя судьба — гореть

в жарком поиске открытий.

 

Свежий, будто сливки, мир,

рисовать, пока не скис, и

ждать кого-то, чтоб затмил

все наброски, все эскизы…

 

Разочароваться вдрызг,

убежать от мужа к маме,

разлюбить порыв и риск,

обходиться закромами.

 

Утром жить — от счастья петь,

глядь, уж вечер тихо прожит…

Всё осилить и успеть

из того, что каждый может.

 

Небо чёлкой доставать,

запрокидывая лоб свой,

и… всё так же рисовать.

И судьбе шептать: "Не злобствуй".

 

…Годы выжмут семь потов,

но — судьба ведь…

У её ног

я, глядишь, давно подох,

ну а ты… ещё ребёнок.

 

И по-прежнему отверст

ум заразам каждый раз твой…

ну а я — давно мертвец.

 

Что же делать?

Не нажраться ль? …

 

 

 

Столп

 

В преддверии славных дат

и прочего в этом роде

мне снится, что я солдат.

 

Как пугало в огороде,

маячу, не смея сесть,

у столбика — вот же диво! —

что вновь ало-зелен весь,

как роза "Локомотива".

 

Вот то, что нам надо, чтоб…!

 

И дети спокойно спят, и…

ведь это тот самый столб,

у коего все распяты!

 

Ведь это — и камни стоп,

и тающие ириски

злых мыслей…

Ведь это — столп:

тот самый, Александрийский.

 

Ведь это — не чтобы толп

урлы не пустить к корытам,

а — принципиальный "стоп".

Урок, как не быть открытым.

 

И сплю, самому себе —

как пугало, толстопято.

 

И снится, как на столбе

колонной растут опята.

 

 

 

Черёмушки – Чертаново – Черёмушки

 

Что-то странное, ещё не виданное готовится.

 

Это чувствую слишком отчётливо. И пока

моя женщина и её дочь на борту автобуса

беззаботно меняются возрастом, и пока,

попрощавшись —

во тьму, прочь от дома нависшего когти рву:

на последний-то двадцать восьмой бы мне… и пока

в вышине квадрокоптер подмигивает квадрокоптеру,

словно шлёт ему знаки неведомого языка.

 

Утомительно пахнет июлем… и даже августом

уже тоже, похоже, припахивает, чуть-чуть…

Небо чисто — и некая чудится, что ли, благость там.

И — мне хочется верить, я благостью той лечусь!

 

Беззаботно меняются знаками установочки,

те, морально-идейные:

"Вольному воля! Гадь!" —

и… гадаю, застыв на автобусной остановочке,

кто, когда и к чему меня вздумает припахать.

 

 

 

ПБ № 5

 

Что и с кем бы мы периодически ни делили —

всё равно наступает момент одного на всех

как бы катарсиса: у кого-то из нас делирий,

и — везём мы его… Тесно-тесно с боков обсев.

 

Мчится ГАЗик, надежда скукоживается, хирея…

но вокруг — до того неожиданно хороши

и бескрайни поля ослепительного кипрея,

что любая болезнь отступается от души.

 

Снова дождик — и сразу же радуги гнёт подкова

свою линию: типа, кривая — кратчайший путь!

За окошком умыто уже раз седьмой Хотьково,

и притих даже буйный… Пора! Хоть куда-нибудь!

Хоть в убогие мифы, которые стали явью,

пока разум, поддавшись соблазну, беспечно спал.

 

…Пьют закат облака — и сияющий воздух я пью.

И над лужами, медленно тая, клубится пар.

 

 

 

Отдыхая после прогулки

 

Считается, в себе ты изживёшь

уныния подкравшегося приступ,

не став на всех щетиниться, как ёж,

а — следуя стратегии туристов:

бежать из дома! в гущу тел и рож!

гулять! дышать! — мол, в этом шуме-гаме

в себя придёшь…

 

Короче, это ложь.

От улицы на сердце лишь поганей.

 

…Ногами ни к чему перебирать,

когда вокруг — то глянец марафетный,

то гниль изнанки… Деньги? Трать не трать —

ничто не воскресит хотя бы свет мой,

не то что весь земной калейдоскоп,

мерцавший выше крыш… и в волшебстве том

ребёнка от макушки до носков

на время согревавший… тем же светом.

 

 

 

*  *  *

 

Уж лучше в чаще, в одночасье

и чтоб вокруг ковром листва…

чем так… мечтая о начальстве…

от разошедшегося шва.

От расползающихся колик.

("Ну вот, пошёл перитонит!")

От одного лишь вида коек…

 

"Ну почему ж он не звонит?" —

вопрос в испарине последней

повиснет дымкой над тобой,

и вдруг поймёшь: не нужно бредней;

начальник, жадный и тупой,

к одру с раскаянием поздним

не мчится ("Выпьем? По одной!")…

 

Уж лучше дождь… и смертный пот с ним.

И — лист убогий обходной.

 

 

 

На вступление в СП России

 

Теперь я член. То тута вдруг, то тама

стихи свои читаю… а пишу

почти совсем не хуже Мандельштама

(что следует из общего шу-шу,

когда плыву на сцену по проходу —

и слышу про себя из-за спины,

мол, это же мессия! скажет оду —

так будем мы по жизни спасены!)…

 

И только моя милая не вторит

больной разноголосице похвал.

Сидит за книгой, будто крошка Доррит,

мечтая, чтобы кто-нибудь позвал

Хочу позвать! бегу!! —

но вязнут ноги:

то блёв урлы, то плебса стройный рёв,

мол, как же мы по жизни одиноки!..

 

И вновь пишу… Почти как Гумилёв.

 

 

 

Полдень в лесу

 

Знойная земля, опоры ЛЭП,

ели, ели… Еле-еле выберусь

из лесу на просеку, сомлев,

и — оцепенею…

 

Право, вы бы Русь

как обрисовали бы?!.. "Замнём!"?

Не, а я бы — так:

«свобода взглядов» и…

и — горят бутылочным огнём

в океане неба изоляторы.

 

 

 

*  *  *

 

Выдох, наложившийся на вдох…

Чёрный кот — и белый танец банта…

Жизнь, она работает на вход,

будто это секта или банда.

Сунулся к живым — давай живи,

множа опыт, глупости итожа,

без тоски, без боли, без любви…

или с ними.

Что одно и то же.

 

 

 

18 июля 2018 года

 

Вот и снова закончилось нечто… и надо б жить! —

но, увы, не выходит опомниться, ото сна-то:

будто здесь я — турист! и никак не могу решить,

уезжать ли домой после ада чемпионата.

 

Столь томительно зной омывает пустой бульвар,

столь на сердце темно и безрадостно у скитальца,

что — уверен! уверен: и раньше я тут бывал!

 

И нашёптывает это пекло: "Ну что ж… останься!".

 

 

 

Цветы жизни

 

Цветы мудры. Мудрее всех людей, —

любому ясно, кто хоть раз видал нас:

из дыма удушающих идей

упорно ткущих индивидуальность! —

в то время как они… ведь не одни.

Они — одно! —

залог земного рая.

 

Всегда все вместе. Светят, как огни.

Горят! — и не печалятся, сгорая.

 

Они — мудры…

И если вдруг начнём

окучивать их — явно не поймут нас:

одним укореняющимся днём

живя, жуя… жалея нас за мутность

 

"Естественность одна всего залог!

И если счастья хочется, дружи с ней!"…

 

Но — корни, корни

якорь! узелок!

А мы…

чего-то ждём от наших жизней.

 

 

 

*  *  *

 

"Пока не будет предан земле последний погибший солдат —

война не окончена!"

(А. В. Суворов)

 

У незнакомого посёлочка,

у безымянной высоты,

везде расстелена скатёрочка

неизъяснимой красоты:

 

твоя земля.

Ты в курсе, сверстничек?

…Известно, всё тут без затей:

кусты, цветы…

и — неизвестно чьих

остатки скорбные костей.

 

Ага. Доселе неизвестные! —

лежат солдаты той войны,

беспомощные, бессловесные

великой родины сыны.

 

Пока в боярстве длятся прения

и внуки павших, не боясь

публично путать ударения,

вещают то, что нужно, князь.

 

"Когда же это?.. Место вычисли!" —

какая разница, когда…

Реальность умно тонет в вымысле,

и время мутно, как вода.

 

…Средневековая Япония?

Средневековый Бенилюкс?

А нету разницы… Всё понял я —

и потому давно не злюсь.

 

Нет ни слуги вокруг, ни ронина;

на шоу жизни каждый — гость,

пока не будет похоронена

последняя, мой фюрер, кость.

 

"Когда же?" —

"Никогда, мне кажется." —

"Но как же!.. Ну же! (Вот те на…)".

Да так же:

не землица — кашица.

И… продолжается война.

 

В неё по-взрослому играем мы!

Мы — всем готовим рагнарёк,

кто нас не хочет самураями

считать! (по-нашему, Серёг!)

 

И путь наш замкнут, как бараночка,

и омут тих, как полынья.

И — необъятна самобраночка,

накрытая для воронья.

 

 

 

Механизм этого самого

 

Одиночество страшная сила. Сначала мы,

гарантированные равнó от сумы и суммы

равнодействующих составляющих кутерьмы,

говорим себе, мол, ну не может быть: не в лесу мы,

кто-то точно отыщется… Только внезапно — бах! —

молоточки эпох отстучат нам… на днях… о многом…

И тогда — одиночки, заводим себе собак:

чтоб одним не скучать

и казаться собаке — богом.

 

Но потом выясняется: слишком собака зла.

Или слишком тупа. Или просто ленива слишком.

И твои разговоры, проблемы, мечты, дела

ни понять, ни принять не способна своим умишком.

Ну, и что теперь!

Этак бессмысленно доживать —

каждый вечер заваливаясь с экземпляром "Вога"

на разобранную ещё позавчера кровать?!

 

И тогда человек себе тоже заводит

бога…

 

 

 

В беспамятстве

 

Не помня себя — как и, выхваченный из ножен,

новорождённый себя не почует меч —

ты как-то возник: неуклюже сложён, несложен,

не очень настойчив, но всё-таки полон мечт…

 

И — зная, как радостна жизнь и как мир наш важен,

весь липкий от сока, сочащегося из пор,

торчишь, как поганка, в тени возводимых башен,

заброшенных — и недостроенных до сих пор.

 

…Ты болен. И должен, расплющиваясь под ношей,

фиксировать: утро воскресное, дрели трель…

Чтоб мыши шептались у самых корней подножий:

мол, тяжко орлам — вот и чувствуют боль острей.

 

Невыразившийся, не вышедший вон… нелишний:

как яркий, искрящийся гриб — на исходе глыб! —

ты жизни обязан… давай же, и мир дели с ней,

и нервно прикидывай, как вы с ней тут могли б…

 

не помня момента, когда и в постели сели

и сны разлетелись, почерпнутые из книг…

 

чтоб — форму приняв незнакомую вам доселе,

клинок

самый острый

из небытия возник.

 

 

 

Между двух стульев…

 

Между двумя чебуреками — семь лет ада,

все говорят: "Ты король, остальные — стадо", —

только под веками прячется бес сарказма,

и… как и прежде, на всё ты, судьба, согласна.

 

Девять — от пазла до пазла… шестнадцать — между

танцами и — разрешением мять одежду.

А что там было — никто уже и не помнит.

Тьма хачапури в аду холодильных комнат.

 

Только бы, встав и идя, захватив побольше,

здесь их не жрать — оттого что…

ну, будь собой же!

Стиль-то не твой: без романтики, без костра ведь…

Съешь — и уже не дадут ничего исправить.

 

Сорок лет идиотизма… а между нами —

Вечность, укрытая морем и валунами

от поседевших до срока… в очках и шортах…

 

Что нам теперь до изгибов гитар тех жёлтых!

 

Климат меняется; дети — и те седые;

всех комаров истребила мошкá Сибири.

Мы? Снова смотрим на то, как уклад наш дик, мы.

…Тысяча лет — от дубины до парадигмы.

 

Все говорят: "Ты король," — а король-то голый:

даже не шкура тигровая! лист, фигóвый!

и — намалёвано сердце на башне танка:

из коммунизма с любовью… такой вот Данко…

 

Между двумя неолитами — плейстоцен лишь,

маленький, еле заметный… а ты не ценишь!

Сел поджидать на обочине первых встречных:

нужно дожить ведь… до первых-то чебуречных.

 

Как хороши были розы… но мясо — лучше,

кто не согласен — те тряпки! тетери! клуши!

…Что ж, седине хорошо б не белить виски бы,

но… так уж вышло. Костёр. И блестят изгибы…

 

 

 

"Из жизни отдыхающих"

 

Не слушая привычно хающих

отечественное кинишко,

смотрю "Из жизни отдыхающих",

расслабив тающий умишко.

 

Гляжу на сексом озабоченных

советских мужиков да тёток

и мир до срока скособоченных

потёмкинских шале… и всё так

 

уютно в этом увядании,

что даже, вечно мимо кассы,

про то, как тяжко негру в Дании,

не трогают ничьи рассказы.

 

Мы — знаем: выросли с такими, как

они, с экрана, технарями,

ходящими на юге в киниках,

а дома… будто звери в яме! —

хотя и тут, на юге, тоже ведь…

 

Ах, этот юг… Видна с утра цель,

а к вечеру — ну, право, тошно ведь

от уценённых декораций!

 

Да, тá ещё фактура, сирая…

Туманен день, темна аллея…

И всё же — грёзами вальсируя,

в несбыточности их шалея —

 

ты будто улетаешь: карточный

валет, поэт чужих метаний,

весь год пахавший, будто каторжный,

бессмысленный гуманитарий,

 

чтоб вырваться — хотя бы рáз за год! —

лечиться истово "от нервов"

и — безнадёжно что-то праздновать

на фоне символов фанерных.

 

 

 

Химики

 

Томительная скука плаца,

строй одевает ОЗК*…

А вон — забор, и дырка лаза,

и лес, и ясность озерка…

 

И кажется: за тем забором —

чуть напрягись, воспрянь, посмей —

иная жизнь… "А что, слабó вам?" —

шипит, подзуживая, змей,

 

и — к дамам тянутся адамы

через заслоны КПП!

Но… не прорвёмся никуда мы.

Лишь тупо скроемся в толпе,

 

где — сколько смыслов ни ищи ты —

всё то же рабство добрых воль,

и будни взвода химзащиты,

и смерть, и "смирно", и "яволь".

 

 

* общевойсковой защитный костюм

 

 

 

Морское

 

Память как чудо: с родителями, смотри,

ты "отдыхаешь" на море… А чудо вóт в чём:

было тебе года этак от силы три —

и, по идее, чужих, мимолётных вотчин

помнить не должен…

однако же помнишь, вот.

…Мало деталей? Но можно в уме создать их:

рвущийся спазмами, будто чужой, живот —

ну, и впервые увиденный жук "солдатик"…

 

Долгие проводы лишнего, вне игры:

только забыл хорошенько — и снова вспомнишь

море, и вкус кабачковой, чужой икры,

и чью-то сказку — уставшую звать на помощь.

 

…Только расстанешься с прошлым ты — убедись:

всё в настоящем надёжно и зло хранится.

Та же дремучая ночь. И седая дичь…

 

И в наступлении шторма — просвет-зарница.

 

 

 

Фотография

 

Я помню: светлая терраса,

через дорогу — кирха, сквер,

торгпредство… Впору упираться,

но сердце ноет: "Как посмел!" —

и вновь перед глазами встало,

не в первый и не в сотый раз:

земля безвидна, небо тало…

 

Да как же школе без террас! —

детишек маленькое стадо

застыло, складки теребя,

сфотографироваться надо:

привет, начало сентября.

 

…Жакет у завуча притален,

едва притихла, всё сказав…

и — снова множество проталин

сияет в окнах и глазах.

 

Я знаю, будущим увлечь нас

так и не выйдет у вчера,

но фото — вóт оно…

И Вечность,

как будто сонная пчела,

ползёт по вычурной подвеске

серьги химички так давно!

 

И всё советское — по-детски

невинно запечатлено.

 

 

 

Сталинки

 

Разгорячились на солнышке… Но — остынь.

Синие сумерки лижут уже дома,

набережную, ухоженный монастырь

и лаконичную вывеску "бар-долма".

 

Все мы повязаны прошлым… Карниз, балкон,

лестничной аура клетки — через окно,

всё удаляется в небытие бочком,

и остаётся нам, выжившим, лишь одно:

 

выйти на площадь, составить ряды в каре

и — милорадовича обречённо ждать…

 

Или — забившись, сидеть не дыша в норе

и — никогда не пытаться.

Ни взять, ни дать.

 

…Свежесть и жажда? Да просто живой укор

тем, кому надо б… да боязно в пекло лезть…

 

И, оттеняя всё тот же вампир-декор,

Истина мнётся.

Как будто благая лесть.

 

 

 

Путь в атараксию

 

Бывает, сел на метропоезд,

и что? ворóн себе лови?

Не лучше ли пытаться повесть

о подлинной создать любви!

 

…Вокруг роение убогих,

а ты — об ангелах пиши:

о тех ужасно одиноких

местоблюстителях души!

 

Души?.. Пора бы, в самом деле:

ведь ей не дóлжно гнить во лжи,

на честном слове в чёрном теле

держась за мифы-миражи!

 

Как чо? По принципу традиций,

во имя вечного Пути —

душа обязанатрудиться ль?

Нет, место ангела блюсти.

 

Да-да, игра в одни ворота.

Но это правильно… Сечёт

любовью (вот же замело-то!) —

и той любви потерян счёт

 

(тот самый: белой был вороне

открыт и — отнят мутью стай…

и вот теперь — односторонне

тома отчётности листай).

 

…Во имя… ну-ка, не тропой ли

всё той же сказочки гульбы? —

мы лучшая из метрополий!

Земля Раскатанной Губы!

 

И поезд… ах, уж не в короне ль?

лишь в ореоле круглых ват —

по пеплу пятых тех колоний

везёт нас в ат…

 

 

 

Случай из жизни

 

Вчера по Профсоюзной шёл домой я

(в уме крутя строфу про флейту труб:

мол, больно оно вычурно-прямое!) —

и вдруг увидел на асфальте труп.

 

Лежало тело слишком как-то ровно,

как будто знак пытался дать субъект:

ещё недавно, мол, я был здоров, но…

всё в этом мире суета сует.

 

Из-под мешка, что траурно был чёрен,

торчала глупо лысина. Медбрат

кого-то по трубе просил: "Ну чё вам,

реально впадлу? Вышлите наряд!" —

 

а рядом — будто жаркая мулатка

на пляже Рио либо Малибу,

скучала врач — и было ей несладко…

но тоже диктовала на трубу.

 

И понял я, что мир ужасно сложен:

сегодня тебя нет, а завтра ты —

как меч. И кем-то выхвачен из ножен

во имя торжества недоброты.

 

Нудишь, мол, и порядки тут жестоки,

и времена такие, шо абзац,

и пишешь без конца про водостоки,

и вечно получается эрзац.

 

А дальше — наступает день расплаты:

внезапно выключаешься, и — шок! —

за то, что жил во имя недобра ты,

медбраты тебя прячут под мешок:

 

пока — изъяв умело всё подряд и

упарившись — полиция не даст

отмашку: мол, пора надеть наряды

(те полиэтиленовые, да-с)…

 

Всё так и будет.

Хоть теперь "боюсь" ной,

хоть желваками сдержанно играй:

однажды упадёшь на Профсоюзной,

подёргаешь ручонками — и край.

 

И, сколько ни пиши стихотворений,

ноктюрну не заплакать по тебе

в условиях духовных несварений!

(Лишь сообщат куда-то по трубе.)

 

Лежит, мол, нечто. Слишком как-то прямо.

А тоже ведь мечтало и цвело!

Теперь же — по-любому, плачет яма

по этому… хоть нам и тяжело.

 

Так думал я…

и шёл деньком московским

по улочке. Нисколько не устав,

но — будучи отчасти Маяковским.

Немножко. В ослепительных мечтах.

 

 

 

В парке

 

Пусты небеса. Лишь седая прядь,

вон, видишь? Заметь, успей!

 

Врачи посоветовали гулять

куда же тебе теперь?

 

Пойдёшь и усядешься на балкон

с романом о буйстве шпаг?

 

Но — вон же: внизу, хорошо знаком,

лежит Воронцовский парк!

 

Неси же, земеля, свою хандру

и хвори свои — туда,

где свежесть отчаянную к утрý

выплёскивает вода! —

и та растекается по корням

деревьев… и по ветвям…

и белки орешки грызут, ням-ням,

и рвутся цветы из ям…

 

Гулять?

Ведь не там же, где лес из труб

и воздух надсадно мглист?

И точно не в центре, где мил и глуп,

на нерест идёт турист.

 

У нас ведь и кущи тут есть пока

и время… хоть полчаса! —

любуйся же: новые облака

украсили небеса.

А в новой коляске лежит малыш —

и тоже безумно нов!

 

И… что-то огромное, выше крыш,

основой любых основ

растёт из тебя, как из ямы тот,

понравившийся цветок…

Сознание жизни:

метель — метёт,

но — вечен подлёдный ток…

 

Ах, это всё сложно, наверно… да?

Как тайны всея Земли.

К тому же и часики, как всегда,

минутками истекли…

 

И всё же — как радостно сознавать:

хоть сумерки без пяти

и ждёт незастеленная кровать,

но — есть и куда пойти.

 

…Стеной ограждают его дома,

уютнейшее из мест —

и уйму колясок катает тьма

вчерашних ещё невест.

 

А ты, замечтавшийся фаталист,

оставшийся слушать тишь,

сидишь на скамье и мараешь лист…

 

И, перечитав, молчишь.

 

 

 

Томление

 

Долгое пленительное лето,

солнце без начала и конца…

 

Взяв уже на фильму два билета —

слушаем лощёного слепца,

что из пианино звуки вальса

извлекает жадно, как вампир.

 

…"Холодно в фойе, не раздевайся.

Ну зачем я сельтерской купил!"…)

 

И потом — усядемся в ландо мы

(и — поскольку дивно я красив —

ты возьмёшь лицо моё в ладони,

звания и чина не спросив)…

 

А пока —

"Не может так никто, граф!".

 

Я не граф, но медленно кивну —

ибо замер весь синематограф

в общего томления плену.

 

Как роскошна музыки темница!

Как истома узницы светла!

В самом деле, что б и не томиться,

словно ты над омутом ветла!

 

Будет и ландо ведь, и… ответил

на любовь, а значит — будет ниц

долгое падение. Под ветер,

поднятый мерцанием ресниц.

 

Будет ведь? И ладно… И кобыла

нервная, и резвый жеребец…

и — внезапно мысль: "Уже всё было:

музыка, и лето, и слепец".

 

…Полдень. Ни единого солдата.

Зной. Поток мещан. Городовой…

 

Как мы были счастливы когда-то!

Накануне Первой мировой.

 

 

 

*  *  *

 

Ни дождик, ни солнце. Ни Арктур, ни Вега.

Ни улочки-русла — хоть речкой теки! —

доходных домов позапрошлого века,

ни викторианские особняки.

Ни старый кирпич — на рассвете столь розов…

ни новые доски, покрыты смолой…

ни горы питательных, жирных отбросов

тебя не спасут:

ты злой.

 

Так вечно психологи ноют… Да ну их!

Они тоже люди. И тоже глупы.

Тебя же — до срока нужда маринует:

до дна соответствия вкусу толпы.

Чтоб искрой мелькнул ты и… "Денежек нет ли?" —

да нет.

Только солнечный зайчик окна,

что всех неликвидовых геометрий,

наверно, стоит…

На!

 

 

 

*  *  *

 

Снаружи всё сложно

"Так надо, пойми же!" —

бульвара насупился неф,

кленовые листья, как мёртвые мыши,

лежат, от дождя почернев…

А что же внутри?

…Даже ясность была бы —

когда бы не быт, голоштанн,

на фоне которого хищные лапы

простёр одинокий каштан.

 

"Сперва колоннада, потом канонада,

так Вечность устроена, брат!" —

я знаю. Я с детства наслышан: так надо.

И даже по-своему рад.

Сегодня — едим опостылевший роллтон?

А завтра? Должно быть, икра!

 

…Весь мир — это храм. И я что-то обрёл там…

Так надо? Я знаю, сестра.

 

 

 

Осень

 

Пока гордится народ державой,

я наблюдаю, как на листву

роняет солнце закатно-ржавый

нарядный отблеск, и — так живу.

 

Меня устраивает. Хоть денег

почти не водится, но зато

я ничего не обязан делать,

тупя сквозь лиственное решето

 

на город пакостных, не отмоешь,

воров, мошенников и кидал.

…Чуть погуляю, и вновь домой уж…

Но — и похуже ведь жизнь видал.

 

Да, много гадостнейших традиций,

но… я привык уже. И смотрю —

пока закатом земля гордится —

на пусть и тусклую, но зарю.

 

Пока преступники правят миром.

Пока холопы для них шустрят.

 

И город кажется даже милым…

поскольку сбрасывает наряд.

 

 

 

Конец октября

 

Хорошо на рассвете прогуливаться во дворе.

Воздух… чист и прозрачен?..

Банальности сердце радо:

невозможно уже об осенней писать поре

так же вычурно, как это делали… брат на брата

ополчались когда всем народом, забыл, поди? —

это всё позади: поналезшая в рай из ада

вопиющая Сложность — и холод огня в груди,

а сейчас…

лишь листва за оградой пустого сада.

 

Лишь горящий в усталых руках небольшой экран

с «актуальными» сплетнями… И — да не важно, брат ли,

если ты всегда можешь уйти от душевных ран,

почитав на досуге про дочь Хакамады в баттле.

 

Чистый воздух окраин. И — чисто вороний грай! —

так не может никто, кроме них: и легко, и чётко…

И,

пожалуй, ведь это и есть тот банальный рай:

верить в эхо Добра —

на ходу поминая чёрта.

 

 

 

Даме с собачкой

 

Хорошо на рассвете прогуливаться во дворе.

Дышит пасмурной тайной пустынная даль за домом.

На ветвях — ослепительно капли горят: в костре

вдруг ожившего солнца… Как будто во сне бредовом,

весь тенями пронизан оказывается туман,

эти лапы сильны, эти щупальца страшно цепки,

потому-то все люди и спрятались по домам,

голова под подушкой — и тихо, как будто в церкви…

 

Я не стану мешать тебе спать, я и сам готов

вечно нежиться под одеялом назло всем бедам:

лечь на брюхо и — дать себе полную волю. Чтоб

не терзаться вопросом — а что же тогда тебе дам.

 

…Никого (удивительно: менее одинок,

чем в уютной, густой полноте бытия дневного!) —

лишь собачка твоя, у моих испражняясь ног,

улыбается мудро. Как будто ничто не ново.

 

 

 

Зелёный домик

 

Кому мешал зелёный домик!

Ну нафига ж его снесли!

Слепец? А может быть, дальтоник? —

отечески с лица земли

однажды стёр его: мешает…

не видя: домик — землю ту

неуловимо украшает,

расцвечивая нищету!

 

…И медь, и золото всех листьев,

и… зелень? Нет её, увы.

Вот был бы жив покойный Листьев,

он, не теряя головы,

спокойно сделал бы сюжетик:

мол, город-то храните свой!

Но нет… Лишь я вандалов этих

ямбически клеймлю строфой.

 

Мол, понимаю, так и манит

назло плодящимся словам

под самый новый гипермаркет

огромный вырыть котлован,

но тут — ведь домик же…

Впускал же

в себя любых он… Да, плюют

порой на всё… И всё же каждый

тут мог найти себе приют!

 

Ах, никого ты не спросила,

судьба-злодейка… Кончен бал.

Заткнись, ямбическая сила,

тебя никто сюда не звал.

Так вышло. Порваны все нити.

И старый дом искать — хорэ!

 

…Ой, перепутал, извините:

в соседнем, кажется, дворе…

 

 

 

Скорость

 

…Быстро жить —

и вымереть: как эти…

 ящеры… но только молодым!

  Будто ты один такой на свете —

 не завися от "тыгдым-тыгдым"

мимо проносящихся вагонов.

 Ж-жих! —

наперерез, за переезд,

 от загонов мелочных законов,

  каждому вносящихся в реестр…

 

так тебе когда-то завещали.

 

Мол, Колюнь (Серёг, Виталь, Наташ),

 не следи, как ястреб, за вещами:

пóшло ведь… Возьми, потом отдашь…

 

Мы вольны как ветры, мол! Мы веем

 поезду мещанскому назло! —

  полностью захвачены спидвеем…

 

Так оно с тех гонок и пошлó.

 Без печали.

  Главное — не думать.

 

"Ты куда, Валер? [И Вась. И Саш.]" —

 "Никуда… Не важно. Я пойду, мать."

За порог —

 и сразу же форсаж:

это ведь давно тебя сильнее,

 ты уже не можешь —

  не сопя

   и от ветра в харю не синея…

 

Плюх! — и ручку газа на себя.

 

…Динозавры…

  Дохлые вы профи ль,

   новые любители ли — я

    гордо вам показываю профиль.

     Ваша мне не катит колея.

 

   Ночь, туман повсюду…

  Ну, и спи, дом.

 Погаси далёкие огни:

страстные глаза больного спидом

  пошлякам напомнили они.

 

 

 

Панацея

 

Время лечит

 

Оно с укором

говорит: "Хоть себе не ври

о конце своём якобы скором.

Пустяковая ОРВИ!" —

а потом, игнорируя хрипы,

те, что слышно в фонендоскоп,

добавляет: "Тебе внутри бы

нужно пару железных скоб".

 

Мы с ним молча почешем репы

и — в густеющей тишине

вставим внутрь те самые скрепы

разрешившему это мне.

 

А потом — подожду немного,

пока сердце не стиснет лёд,

и… продолжу лежать безного,

свято веря, что всё пройдёт.

 

 

 

О улитка…

 

Улитка. Взбираясь, как говорится,

по склону Фудзи — ты ухитрись

понять: покрыта полями риса,

расчерчена оными… так что — брысь.

 

Да, в воздухе запах дождя, озона,

пьянящего будущего, но — тпру! —

здесь частная зона… слепая зона

Да и вообще…

Я скорей замру

 

и стану рассматривать мир в монокль,

оставшись в антракте в партере (в роль

войдя — не принцессою Мононоке,

но Вепрем, который за мир горой),

 

чем буду скользить по груди богини,

всегда за собой оставляя слизь.

 

…Пот высох. И в зонах чужих бикини

все звёздочки прыщиками зажглись.

 

Земля — напружинилась рысью, что ли:

готовится — выше всех душных лон! —

как бабочка,

ползающая по шторе…

 

которая, в сущности, тоже склон.

 

Везде порядок. Его без слёз ты

прими. Ведь высушит легкий бриз

и небо,

и вЫсыпавшиеся звёзды.

 

(Которые, в сущности, тот же рис.)

 

Везде — расчерченность на участки.

Всегда луна… облаков бурун…

И… то,

как по четверти сяку в час ты

взбираешься —

выше всех душных лун.

 

 

 

Сплав

 

Ура.

Связал пускай и криво я,

 а вот не тонет… Ну, вперёд!

Неси, речушка говорливая!

 Уж больно зá сердце берёт —

  как песня пьяная, тоскливая,

   про душ немую теплоту —

скольжение неторопливое

 на самом маленьком плоту.

 

Спят чащи, дряхлостью томимые,

   ничья не ступит там нога.

 

Туманные, непредставимые

   назад уходят берега.

 

И злыми, рублеными фразами

  гнев отчуждённо, как не мой,

идёт ко дну — ничем не связанный

  с игрой течений за кормой.

 

 

 

*  *  *

 

Морось истовая сеется,

вся искрясь под фонарём,

сизый выхлоп робко стелется:

вдруг надышимся, умрём…

упадём себе дохлятиной,

оборвём часы, года…

и войны грядущей ядерной

не узнаем никогда.

 

…Не боюсь я слыть невеждою,

быть чумою не боюсь,

только с робкою надеждою

вслед за дымкою стелюсь

и — молю тебя лишь: выразись!

воспари, осядь и ляг! —

будто матовая изморось

на перильных вензелях.

 

 

 

Последний хемуль

 

Увяз по гланды ржавый МАЗ

энтузиаста…

 

Был Муми-дол — теперь тут Марс.

 

…И отзываться

на зов сирен, и все шаги

сверять со схемой

романтика?.. Себе не лги,

последний хемуль:

здесь не маячит нифига.

 

Лишь носа слива —

да оставаться на века

завет счастлИво.

 

Да убеждение: ни в чём

не будет мазы! —

да вера: каждый обречён…

 

да МАЗы, МАЗы…

 

Но, сколько воду ни вози

к любой из хижин,

пускай хоть дело на мази! —

а всё ж обижен

и сыт по горло даже всё ж

родной руиной

любой нормальный муми-ёж

(чуть муравьиный).

 

И — хоть во тьме ори чего

в бескрайний купол,

то мумиё обречено

стать массой кукол.

 

Идущих лесом, как одна

(невдалеке лес) —

и допивающих до дна

последний херес.

 

 

 

*  *  *

 

На градуснике тот же нуль, и

от этого на сердце хмарь,

как будто снова обманули:

не дали воротиться в май;

мол, щас да щас… ещё немножко…

а на поверку — нифига.

…Под одеялом ноет ножка.

И, чую, это на века.

 

Они — пройдут… На их эпохи

молиться мыдла будет рать…

Мои стихи, темны и плохи,

уж будут дети "разбирать"

в осовременившихся школах!

И…

свято веруя: всё зря —

другой уж байрон пару квёлых

черкнёт седьмого наября

вовек не старящихся строчек,

и смысла нуль, мол, и надежд…

 

Что все надежды! Будто прочерк

и — белых изморось одежд

из облаков…

 

"Совсем темно, мэтр!" —

устало шепчет ученик

и тупо смотрит на термометр…

опять реальность очернив.

 

(Поскольку это много проще,

чем жить. За искус — отплатив…)

 

И депрессивно ропщут рощи,

уж не ища альтернатив.

 

 

 

Сонет

 

Святая простота… Увы, не та.

 

Заваренной не нами грязной каши ль,

метро ли, где преследующий кашель…

маршрутки ли — где тьма и пустота…

 

Уже и ног по-зимнему не чуя,

наружу молча смотрим через щель

и — нет,

не видим Сути всех вещей!

И…

это ведь не то, чего ищу я?

 

Не надо отвечать, не обязательно.

 

…О муза!

Вдохновляешь ты — меня лишь?

и светом Откровения — дневной,

унылый — только мне ли заменяешь?!

 

"Не ной!" — в ответ.

 

…Автобус вышел затемно,

и пусто место рядышком со мной.

 

 

 

Одиночество

 

Нет, нельзя одиноким на свете быть.

В одиночку — какой кутёж!

Неизвестно, по прихоти злой судьбы

на кого ещё набредёшь…

Вроде, кажется, опыт уже богат…

вон идёт человек, незлой…

Пять минут — и тебя уж хоронит гад,

зарывая в культурный слой.

 

Нужно больше свидетелей. Ты при них

быть уверенным можешь: нет,

ни один пока оборотень не приник

к этой, как её… см. сонет.

Погружая клыки в её горло (что ж…),

как и когти — в живот и грудь…

 

Ну, а что до тебя — ничего, дойдёшь…

Или мусорщики подберуть.

 

 

 

Обнуление

 

Люблю я утро. Города пустынность.

Ухоженность и яркость облаков,

есть башни между ними — и мосты есть…

и — ноль очков.

 

Люблю то чувство: в лёгком рюкзаке ты

припрятал термос, сел на МЦК,

и — улицы похожи на макеты…

 

И — ни очка!

 

Люблю пространства. Реку. Виадуки.

Такая красота! Её в экран

не втиснут никакие ким-ки-дуки!

 

…Душевных ран

уж нет почти. Берёза машет веткой

вагону вслед, и руки я уже

протёр гигиенической салфеткой…

Весна в душе!

 

Открыты чипсы, кофе вкусный налит…

Зима придёт — пускай! Ещё налью —

и мир воскресший горя не узнает…

 

назло Нулю.

 

 

 

*  *  *

 

Если день — то с ярким солнцем,

если ночь — то без него…

 

Если вдаль — то к рыжим соснам

разверстой бездне — во! —

кукиш сунешь мимоходом,

мол, тянуться надо — ввысь)…

 

Дом постыл — оставь легко дом

и в бездомность устремись.

 

…Если ищут, то —

с утра ли,

вот вопрос… С утра ведь ты

дремлешь у теплоцентрали

и не чувствуешь беды

 

Если с битами — то дети,

а с дубинками — менты…

 

Нужно знать основы эти

в мире вечной маеты.

 

Стеклобоя тонна… "Взвесить?"

…Пятихатка. Повезло…

Если ПЭТ — то где-то десять

рэ примерно за кило.

Подороже? "Выше цен нет

рядом тут ни у одних!"

…Если в сутки выйдет центнер,

то, считай, открыл рудник…

 

Если прошлое — то мельком,

если будущее — вскользь

обсуждай — согласно меркам

мира — бросившего кость

обездомевшейся псине

("Что не нужно — то отдай!") —

уносимой зовом сини

в зачарованную даль:

 

лишь бы лишнего не думать,

лишь бы главного не знать.

…Если облако — то сдунуть.

Если солнышко — поднять.

 

Время — ценное настало?

золотое?

Отнеси

в точку сдачи драгметалла:

все ведут туда стези.

 

Так уж вышло: праздник кончен.

Так уж надо: знать, пора

и цвести великим кормчим,

и — грести: уже с утра…

 

Если ясно — то по звёздам…

если мутно — по руке…

 

Сосны, синь… и в бездне слёз дом

мирно тонет: налегке…

 

 

 

День рождения

 

Последний дождь —

и снег…

и где-то — дальний

раскат возка пророка Илии…

 

Искрящийся муар зовущей тайны:

"На этот раз — подарят или… ??" И —

отдёрнут полусна тяжёлый полог:

по-писанному, книги так рекли,

волхвы несут ларцы — и врёт астролог,

мол, люди доброй воли всей Земли

 

не нужно, впрочем. Утро столь туманно,

что — как бы не проснулся гайморит!

А с неба — то ли перхоть, то ли манна…

И диктор у соседей говорит…

 

Не важно. Может, солнце в окна лупит

и день сияет, будто новый "Додж"

с отвязной тонировкой… Дети — любят

когда —

вчера —

идёт последний дождь

и — да, вчера! — дары приносит полночь,

а значит —

можно завтра — повзрослев —

ту манну так безоблачно припомнить,

как будто мир не склеп и ты не слеп.

 

Как будто всё, шо было, — точно было!

И ливень беспощадно не смывал

забытое на раме мамой мыло

 

гардинный портя сыростью муар

 

 

 

*  *  *

 

Что-то мы соскучивши… Все гузки

занемели в заводях корыт…

Только к Белокаменной Тунгуске

мчит уже сквозь ночь метеорит!

 

Он большой. А жёсткий — будто кречет,

падающий с облака… И — н-на! —

словно кости мамонта, размечет

по полю любого грызуна.

 

Будто беглый беркут, зол и жуток,

жаждет отыграться на мирке

плохо одомашнившихся уток…

незачем и спрашивать, перке.

 

Чтобы — через тернии скача ли,

звёзды созерцая ли — глупы,

впредь уже мы больше не скучали

по сакральной теме Скорлупы.

 

По лихим годам. По тёплой гамме.

По тому, что зуб уже неймёт

 

Чтобы мы раскинули мозгами.

Словно Штирлиц. (Годный анекдот.)

 

И тогда — уж больше в ЦДХ нам

не швырнут небрежно номерок…

 

и — без нас — назло живучим хамам

лучше станет тесный их мирок.

 

 

 

*  *  *

 

Часов настенных тихим ходом

 сопровождается полёт

мечты об отпуске… Легко там.

 И сердце, вырвавшись, поёт.

 

…Сидит какая-то гражданка,

  лоток черешни перед ней,

 цена нормальная… и Данко

готов рыдать на склоне дней.

 

Настолько галька камениста,

 и море шнягой заросло,

  и деньги… целые мониста

   струятся мимо —

    за родство

с безоблачно советским раем,

 откуда изгнаны… и вот

  в изнеможение играем

на склоне дней и лоне вод.

 

С непрекращающимся прошлым

 надёжно связанные, в ряд…

 

Слова "пропали ни за грош" нам

 уж ничего не говорят.

 

Надёжнейшее из беспамятств —

 у ног волна… у самых ног,

  а что!

…Слюни, гражданка, палец

  ("ведь это родина, сынок")

 

 да продавай полёт фантазий

  на благо отпуска, вразвес —

в облупленном веками тазе ль,

 в обрывке плёнки ли…

  В разрез

 застиранного платья — ракурс

  вываливает тесто тить…

   и — прошлого

    собачья радость

     никак не может отпустить.

 

 

 

*  *  *

 

Охосспади… Вот были встарь

  богатыри… а нынче — немощен,

    я не могу с постели встать!

 

        Мне тупо незачем.

 

    Ну да, дела… дела, дела…

  Вознёй упёртость унавоживать…

 

    Но — правда, мама родила

     не для того же ведь?

 

…Что, накопившихся хлопот

   пора вспахать тугие залежи?!

 

       Но пращуры над этим пот

         лить не дерзали же…

 

Сегодня сделать сотню дел,

  а завтра… тоже ведь не праздновать.

…Стихи? Лишь повод, шоб нудел

 

  Достало! (Правда ведь?)

 

   Сейчас я встану — и пойду…

 

Сменю на кухне полотенца и…

 

    в отчаяние — не впаду

      от экзистенции

 

(мол, чуден подвиг бытия,

   да, ежедневный, да, традиция…

     но — снова свёрла?

                  дюбеля?

        …устал гордиться я),

 

 не стану жаловаться вам

   на неизбывность ада: подленьки

     надежды ввериться словам,

       забив на подвиги…

 

   а — помаленьку разойдусь

(поскольку всё привычно с детства ведь!)

   и… подмигну:

    "Ну что, адусь?

  Начнём-ка действовать?"…

 

 

 

*  *  *

 

Занятно, что и мне — придёт пора.

(А чё! Прикольно.)

 

…Возможно, вдруг подамся со двора…

пожру попкорна

в кинотеатре — на тупом кинце

(развлечься средство!)…

чтоб там же и откинуться в конце

на спинку кресла.

 

Возможно, буду чувствовать себя —

не накануне,

но загодя — как будто я свинья

и… обманули!

всю сущность искромсали, ну и ну! —

а что ж судьба-то,

не на кону ли разве? — на кону…

 

(И снег — как вата.)

 

Мне тоже гроб заменит и кровать,

и свет, и звуки…

И тоже кто-то будет обмывать

(отец ли? внуки? —

но нет, пожалуй, вызовут ребят

из "Ритуала").

 

…Прикиньте: чьи-то руки теребят…

(А чё… Стояло —

 видать, и полежать пора пришла!)

 

Но перед этим —

подамся со двора я. Иншалла.

Оставив детям

записку (мол, увидимся, не бздо,

мы все там будем,

пока же: "Вот вам общее гнездо!")

 

и — добрый путь им…

 

А, нет! Ведь это мнé он, а не им.

 

…Забавно: тоже

ни перец, ни чабрец, ни ванилин…

ни снег на коже

я чувствовать не буду… Ничегось.

 

Ни слёз: "Не встанешь…", —

ни гордости:

мол, это — началось,

я — тоже

там уж.

 

Поскольку все: и птица, и птенец,

и скука сбоку —

имеют и начало, и конец.

И слава богу.

 

А что "потом": изнанка ли "всего",

  его краса ли —

   то спрятано.

 

Как зимнее село.

 

      Как искра — в сале.

 

 

 

*  *  *

 

это окно — такое одно:

улицу видно в нём, это дно,

как ни крути и себе ни лги,

долгой величественной реки,

что нам дана —

не поить коней…

всё моё время течёт по ней

и утекает… а я стою,

чтоб её видеть: судьбу свою

 

знаю: оставшееся не в счёт,

да и оно ведь — течёт, течёт…

но это красная мне цена:

кинотеатр одного окна

 

большего не заслужил, и в том

сам я уверен…

но есть и дом —

дум обиталище, мечт и нег

 

и этот падающий в реку снег.

 

 

 

*  *  *

 

Окончить эту школу, мирно:

   о панках, бунте — ни гу-гу,

любовь и пьянство тоже мимо

 А после — скажем, в МГУ.

 

  …То студсовет, то грипп, то путинг…

  и что ни ночь — то шум от ТЭЦ…

 а на обед — банан и пудинг…

 

    А дальше?

 

       Офис МТС.

 

Рубашка белая… Мандраж, но —

   ты быстро учишься.

       Всему…

 

Мне страшно, бес… А вам не страшно?

 

  Да нет.

 

    Талдыча про "тюрьму",

лишь те дрожат (и нету сна им!) —

  кому неведом наш уклад,

    а мы… другого-то не знаем.

 

 …Окончишь ад — поступишь в ад.

 

Окончишь этот — дальше новый…

 

    И — как ни плохо там — зато

  всё предсказуемо. Все норы.

Все дни. Все дети. Все пальто.

 

Вперёд. Со знаменем и гимном.

 (А что без воли — хрен бы с ней.)

И можно выключить мозги, блин:

  до лучших, как го-рится, дней.

 

         А дни — наступят!

 

  …Номер "Ритца"…

корица в кофе…

 

   "Не-не-не,

  ещё минуточку!"… Горится

    всего прелестнее — во сне

      душе ребёнка! что такого!

…"Ой, не будите… Ну пожа-аа…"

 

    Рассвет и утро. Снова школа.

 

      Где учат, как

       гасить пожар.

 

 

 

*  *  *

 

Так устроено… Снег. И опять, и вновь…

 

Это живопись, детка. Поставь этюд

    на этюдник — и свет улови дневной…

 

 "Неоттуда ручонки, видать, растут! —

 отправляйся к вокзалу, кормить бомжей,

будет пользы для общества больше, да"…

 

    Всё раздай.

 

  Самовыпились.

 

Рот зашей.

 

…Никого за собой не зови сюда.

 

За порогом — мостки, переход траншей,

  дальше больше…

    Зашьёшься совсем… Они,

      эти звери двуногие, всё страшней…

  Эта вонь их — чудовищна… Нос заткни

    и беги, если можно… В другой вагон?

      Лучше дальше. Куда-то в чужую глушь.

 

…Это город ограбленных… А закон —

   это фикция, детка.

 

На глади луж —

   рябью снег… Объявление на двери,

      заплатúте, мол, выселим ведь…

 

  Монтаж:

пару лет — уж опустим

 

  "Эй, подбери!

Вон, от "Балтики", кажется… Точно. Сдашь.".

 

…Чей-то пятый этаж… Между лестниц ляг.

  Пусть уже через часик погонят, но…

   всё равно цвет не смешивать на полях!

 

     Остаются лишь линия и пятно.

  Это графика, детка! ты посмотри!

    Что, заплыли глаза? —

      через толщу век!

 

…Если вымыть и вылечить — то внутри

   неизменно окажется человек.

 

Если вымыть и вылечить.

 

  Если. Да.

 

  …Почему это ты должна?! У самой

той кисейной воздушности — ни следа.

  (И вокзал — это, знаете ли, не "Савой"…)

 

Пальцы вспухли. Не пальцы — пяток сосис,

  этот войлок с их помощью не смести…

    так пылись же, заброшенный экзерсис.

 

        Это город оставленных на пути

      без каких бы то ни было средств назад

    повернуть — и унять эту боль в груди:

  так устроено, детка, и…  что сказать!

 

       …Ну же.  Встань и иди.

 

Потому что герои — наперечёт,

просто некому мчаться на зов твой, цыц! —

а под камень уныния не течёт

добрых дел экзорцизм.

 

 

 

Просто

 

…просто она там лежала и всё кричала…

Клочья какие-то в воду текли с причала,

лодку качало сначала, а после — стихла

всякая интерпретация: сурдо-, тифло-…

 

Нехорошо, когда мало обратной связи,

многия грязи у брошенной коновязи,

все разошлись по салунам… Лишь ноет лоно

девочки, на всё готовой за свет салона.

 

Просто она не успела… Так тихо спела,

что не услышали.

…Яблоко ночи спело,

кажется, вот упадёт, и — весло к веслу, мной

тишь завладеет дурная во тьме безлунной!

 

Только — кричала…

Не мог не приплыть на помощь.

Было сначала…

не помню я, как. Напомнишь?

Ну, а потом — мир исчез, и утратил ночь я,

и…

растворились последние фразы-клочья.

 

Бодро сияют во тьме очаги культуры.

Пляшут ковбои — и ловите на лету вы

каждую смачную шутку… И снова, снова

тот же мотивчик выбрякивает пианола.

 

 

 

Детсадовская воспитательница

 

Мая шла последняя декада —

  хмурого и злого, как нояпь,

    тучи наползали из-за МКАДа,

      только…

        непохожая на явь,

яркая, как будто эскимо на

  палочке, возникла и прошла

    девушка в костюме покемона.

     (Двадцать там какого-то числа.)

 

Ну, прикинь: толпа почти в метро, блин,

  рожи у всех мятые со сна,

    чувства вялы, разум обескровлен,

      задолбала поздняя весна,

        и —

          такая: мол, пусти детей, мент

(а в саму вцепилось десять рук) —

    чуждая, как эмблин энтертейнмент,

      этому всему, что тут, вокруг…

 

То, чего не чуял и в душе, мной

  овладело в целом: жажда дня,

    вздёрнутого палочкой волшебной,

      будто на флагшток — язык огня!

Даже мент очухался дежурный:

  зубы белым золотом горят,

    секцию подвинул — и за урной

(мило улыбнувшись на "бонжур" мой)

        завела на станцию отряд…

 

Может быть, и вправду был ноябырь

  и на всё зима бросала тень,

    только воспитательницу я бы —

      разом как-то сделавшую день

        всё равно бы рано или поздно б

          не воспеть не смог бы… И — хочу

            сделать это:

            "Всем нужна как воздух

                девушка в костюме Пикачу!".

 

 

 

*  *  *

 

Жизнь, однозначно, налаживается.

Лицейских

вольностей этих поменьше вокруг, и пусть,

а вот зато устанавливают полицейских:

мирных, лежачих — на тротуарах!

Путь

будет теперь безопасен.

И, дюже прытко,

скажем, неся на помойку панель ЖК,

сбавлю я темп и… тебя не собью, улитка!

 

Не раздавлю червяка. Не стесню жука.

 

Буду ходить осторожненько, словно джайны,

(только уж, верно, закутанным до бровей),

всем говоря поминутно: "Ужасно жаль мне!" —

и отступая поспешно: левей, правей…

 

Не причиняя ни гусеницам отныне,

ни черепахам каких-либо неудобств.

 

…Так и задумано: всем нужно стать одними

(каждый укутан, беспомощен, мил и толст!)

и —

в торжествующей няшности

как салями,

то ли катясь под уклон, то ли вверх ползя,

мирно дышать испаряющимися солями.

 

(Тихо травясь, но… совсем не дышать — нельзя.)

 

Шарфом себя заслонив — и прикрыв треухом.

Каждую ногу — обдуманно ставя, да-с.

 

…Жизнь, однозначно, заканчивается триумфом

то ли стабильности, то ли…

пойму, бохдаст.

 

 

 

Где цветы

(по мотивам забытой песни)

 

Где скромные те цветы,

что мне подарила ты? —

к бутону бутон там был

ещё прижат…

А скромные те цветы —

как символы чистоты —

по воле слепой судьбы

на свежей земле лежат.

 

Где радостный тот щенок?

Он, ловко плетя венок,

рабом тебе клялся стать!

А стал — солдат…

Лежит под землёй щенок,

и — множеству чьих-то ног

её суждено топтать

в одну из печальных дат.

 

А где тот венок, дитя?

Могла бы ты, расплетя,

вложить его как кайму

себе в альбом!

…Немало венков, дитя,

возложим ещё, грустя,

на память — о всех, кому

не стать уж ничьим рабом.

 

А где же твои мечты?

Забыты, как те цветы.

…Сорваться пришла пора

слезе с щеки:

бессмысленны все мечты,

ведь утром узнала ты,

что ночью, пока спала,

расстреляны все щенки.

 

Ни жаться к нему, увы,

Ни мять до утра травы…

И клятву тебе твою

вернуть не смог.

По воле дурной молвы

все пали травой во рвы.

…Прозреть — и того в бою

слепой не успел щенок.

 

Но, снова, глядишь, жива,

без ветра везде трава,

застыла, как речь во мгле,

как бег минут, —

то веря: любовь жива —

то "зная свои права"…

И ждём мы по всей Земле

когда же опять сомнут.

 

…Где нежные те цветы,

что мне подарила ты? —

к бутону бутон прижат

ещё там был…

А свежие те цветы —

свидетельством чистоты —

свободны от пут, лежат

на стройных рядах могил.

 

 

 

*  *  *

 

Приятно ехать на трамвае,

когда в руке раскрытый Фет,

а ты, билетик отрывая,

сочишься запахом конфет…

Но ведь не восемьдесят первый

сегодня на календаре,

и остаётся мне лишь перлы

экспромтом выдавать

                                 тире

про то, к примеру, что от лени

уста слипаются, тихИ,

плюс тут одно из обновлений

с айпада стёрло все стихи

за предыдущие примерно

так года где-то полтора!

 

А снег идёт. И перемена

грядёт, я думаю, с утра…

 

а не с утра — так послезавтра.

Через неделю. Через век.

 

И — что сказать-то после Сартра!

 

…Слипаются страницы век,

душе, сидящей на трамале,

уже не хочется писать,

и… чья-то девушка в трамвае

лепечет: "Дедушка, присядь!" —

а я…

последнюю десятку

потратил — сам не помню как.

 

Сердечный ритм уже вприсядку

идёт от белого в руках

прямоугольника страницы —

где тучи пуха, прах перин

и дню тускнеющему снится

тугой рассветный мандарин.

 

 

 

*  *  *

 

День ещё не кончен… но до дня ли?

Сумерки вдруг óбняли — и полнится

улица вечерними огнями:

в лáве воплотившаяся вольница!

 

Будто к неземного ревизора

скорому готовясь посещению,

все текут: лавируя крейзово

и — дрейфуя снова по течению.

 

Будто впереди, поближе к центру

(скажем так, на площади Гагарина),

каждому ты выставишь оценку,

некая космическая гадина!

 

…Все спешат:

с животными, с детями…

на вопросы тёщ невнятно мекая…

 

Будто мегаинопланетянин

 изречёт там:

"Альфа и омега я!"…

 

Будто там Вершина… но и Бездна.

 

…Боязно: лучится прямо в очи ведь! —

но и скука скалится любезно:

что, мол, вам терять-то? —

ну-ка, в очередь…

 

И — за лобовушкой тесно скорчен,

каждый — у руля: пространство выбора!

Ночь нежна… и день ещё не кончен…

(И лежат лавé в кармане глыбово…)

 

Грёзы.

Хочешь — нежат, хочешь — учат…

Жалко вот, судьба — страшило то ещё.

(А поток — медлителен, чешуйчат —

тянущийся хвост того чудовища.)

 

Жалко ли?

 

 …Твердишь себе: "Проверка.

 Тест — один, но главный:

не боюсь ли я!" —

и…

как будто "там" — не тьма, но Дверка,

медленно

струится

Профсоюзная…

 

 

 

*  *  *

 

Люблю декабрьские темы:

 

"Снежки? Посуду хоть помой!"…

 

и — как несёмся в темноте мы

 по синей улице домой —

уже морозом надышавшись

 до хрипа: мамам как бы месть…

 

и отрастает не спеша шерсть

 у белой ночи: время есть…

 

А утром — сип, надсадный кашель,

 и с мёдом тут же молоко,

  и мамино: "Ну что ты скажешь…

   Ведь говорила же!"… Легко

    снежком подёрнуты перила

     балкона в дымке за стеклом,

  и — что вчера ты говорила,

   припоминать сегодня в лом.

 

Напротив — дом, почти невидим,

 и блёкло-жёлтое окно,

  а мы — почти его не видим,

   настолько всё заметено:

    и ветки вяза, прутья клетки,

     и самый воздух — как настил

      на самый дух…

 

        И пью таблетки:

     нормально маме отомстил.

 

"Каникулы? Теперь-то шиш ты

  от них получишь: на, болей!"…

 

    А лес и улицы — пушисты…

     А вести — вихрями с полей —

      почти выдавливая стёкла,

       всё напирают изнутри

        всех телевизоров…

 

      И — стёрта

     вся жизнь из памяти.

     

             …Натри

    меня своим медвежьим салом,

     о мать-медведица! Укрой

      полярной ночью: небеса, мол,

       на то и дадены.

       …Икрой

         искрятся звёзды,

          рыбкой месяц

           играет в омуте…

          и всех

           больших

          и маленьких медведиц,

         горячечно в постели сев,

        недобрым поминаю словом:

       я болен, болен!

      Ну, а вы…

 

   "Ну да, конечно… повезло вам!

   Вернулись только что с Москвы?

    с одной из их уродских ёлок?

     Ну что, понравилось?!".

 

      …А мех —

        растёт на всём,

         задорно кóлок.

 

           И время — есть…

 

         И: "Просто смех,

        как это просто у больших, а

       все дети мучаются, вот!".

 

    …Под белой шубой Балашиха

    перевернулась на живот,

   и что-то снится ей…

    то рыбка,

     что Умка выловить не смог…

 

       то — тенью — мамина улыбка…

 

         И время есть.

          И снег — как мох.

 

 

 

На причале

 

Только что был на причале —

 стоял, курил…

 

   Вы отвернулись на пару секунд… и лет…

    Лишь посмотреть на часы — или пару крыл

     этак себе подобрать…

 

       А его уж нет.

 

         Будто и не было:

        в собственной ли судьбе,

         в вашей ли…

 

       Может, не стоило вам там быть?

       (Или

         те крылья — ему бы уж! а не себе…)

 

     Поздно гадать, остаётся стоять, курить…

 

 Рифмы банальны… и профиту нет как нет,

  и обтрепалась тетрадь…

   только, трать не трать,

    шансов навалом…

                   "Налейте вина, корнет.

    (И не забудь оправдание подобрать.)" —

 

   только вот тесно в мундире картошке фри,

    лёгшей под Жени Лукашина пьяный нож,

     впору хоть о возращении тех Курил,

      хоть о поэтике спорить… А не уснёшь:

 

        будет до гроба вибрация мутных чар

         мучить вас — освобождая глаза от шор…

 

   Был или не был он, тёмный во мгле причал?

 

     Камнем под воду ли,

      просто ли прочь ушёл? —

       кто бы ты ни был…

 

         у берега звёзд-огней,

          одолеваемый рацио нудных рыл,

           грёзу ли пряча —

            тоску ли опять по ней…

 

            И некурящ,

             и порядочен,

              и бескрыл.

 

 

 

Метёт

 

Метель, метель… Опять метёт

(у склада холдинга "Услада")

  а человек — опять метёт

 

Светло от данного расклада!

 

…Ещё недавно — так, берет,

  защитник родины, убийца,

а нынче — гуру средних лет

(лосьоном могущий упиться!)…

 

Вот я и думаю: народ

 надёжно защищён — пока тут

  царит судьбы круговорот,

   на донных улицах покатых.

 

Сегодня дворник, завтра мент,

 а послезавтра…

              "Погадай мне!"

 

 И всё прочнее дна цемент.

  И целина — всё богоданней.

 

 

 

*  *  *

 

Нет ни опоры, ни пути

 в оставленном надеждой мире…

Но что-то брезжит — посвети! —

 когда и грёзы утомили

  и больше нечего уж есть,

   и все права — по сути левы…

 

Единственное, что тут есть, —

 известно, профиль королевы…

 

Она не смотрит на тебя,

 но, мы-то знаем, постоянно

  о каждом молится, любя,

   родная наша несмеяна,

глядишь, на сердце-то теплей —

 и не тревожит почему-то,

как дальше жить, и что теперь,

 и где и чем начнётся смута…

 

Бывало, слякоть, ветер, дождь,

 и вдруг, усталый и несчастный,

монетку мелкую найдёшь,

 и сразу лучше… И сейчас ты —

  чуть зачерпнёшь из сундука

   так называемого злата,

    и вновь — она…

   И вновь, легка,

    душа становится крылата.

 

И — в окружении теней

 и тишины фальшиво мёртвой —

  пускай услады всё темней

   и ограничены гримёркой!

А мне плевать… На этот зал.

 На то что этот весь, и тот ряд

  уже смеются… Я сказал:

   мир пуст.

 

     И — пусть она не смотрит.

 

 

 

Резюме

 

Я сам себе дурак.

       Нет почвы для базара:

ведь был же там! Ведь был!

     И видел — наяву,

совсем недалеко от местного вокзала —

   не лучше, чем у нас, побритую траву,

      и что?!

…Каре домов, инкогнитная терра

       пустынного двора, и парк, и пара стел,

и бронзовый мужик с улыбочкой Вольтера

      (хоть явно не Вольтер)…

 

Всё это — как у нас,

       в каких-нибудь там бýргах!

И всё-таки не так…

  Там — ясно, боже мой:

ни урки, ни менты, ни ряженые в бурках

  вам булки раздвигать не явятся домой.

И в воздухе висит сознание того, что

  ни царь, ни псарь, ни тварь

    не тронут, если прав,

и, как часы Буре, работают и почта,

   и банк, и телеграф

 

Я — был там. И не раз!

  И всё-таки — начальства

    до одури боясь — поджав и хвост, и нос,

      униженным рабом до срока возвращался:

    мол, родина! паяц

        любовь тебе принёс…

  А мог бы… боже мой, разжиться и клетушкой,

     и теми, кто меня, во временные взяв,

       оформил бы — хоть как

          хоть чучелом, хоть тушкой!

 

               пусть это и нельзя б!

 

  Но… так и промечтал отпущенные годы

    впустую, как дурак… Да ведь дурак и есть.

 

      Сдувается вовсю иллюзия свободы,

   да поздно в ту мечту с суконным рылом лезть.

 

      …Зачешется порой: а ну, и я внесу-ка —

    не свежую струю, так каплю остроты! —

 но тут же и поймёшь:

    ведь там — такая скука,

        что… лучше уж менты.

 

 

 

*  *  *

 

Однако же — воскреснейшее утро!

 

  Японка тут воскликнула бы: "Ня!" —

 да смотрит кот рассеянно и мудро

со столика, где тётина фигня:

 

  мол, нет уж, обитатели дивана,

вы — русские, вам молча падать ниц…

 

     Но богоматерь

   из обсидиана —

 и та глядит в окошко! на синиц!

 

И понимаешь: радоваться впору.

 Не выкопан ещё расстрельный ров.

  И — без уничижительного "полу-"

   поэт —

    ты относительно здоров.

 

А что паяц — так это ерунда же:

  "Ну кто из нас сегодня не паяц!"…

 

И всё сияет: мир —

  и гжель…

    и даже

      кота аляповатого фаянс.

 

 

 

*  *  *

 

Когда под вечер утихает это:

дневные суета, и шум, и темп, —

увы, лишь так, но… тянет и поэта

стать… чем-то…

Чтоб и эти бы, и те б,

не важно, справедливы ли, добры ли,

внезапно ощутили некий зов

и — двери все балконные открыли! —

впуская,

словно стаю белых сов…

 

Давно стемнело.

…Будь ты хоть невротик,

хоть конченый, по сути, психопат,

те окна, что практически напротив,

зовут тебя сквозь ночь и снегопад!

Фактически —

душой — уже ты рядом:

распластанный по каждому стеклу,

по комнатам и кухням шаря взглядом,

жуёшь бездумно снега пастилу

в раздумьях:

как же сделаться-то всем им —

и тем, и этим ("Ну же, постоим

за Тьму и Вьюгу — в пику всем системам!") —

и близким,

и воистину своим.

 

Обнять? — и, хоть со сна пельменем пухни,

хоть отбивайся (с ужасом, увы),

не скроешься

ни в комнате, ни в кухне

пускай и от единственной совы…

 

Снег валит, занавешивая плотно

и твердь, и высь… но только не огни!

В Чите и Пензе, в Виннице и Гродно,

всегда и всюду светятся они,

а я —

ну что ж… И больно, и противно

вторгаться во всеобщую вражду…

 

я просто жду, чтоб это — вдруг утихло…

 

я просто жду…

 

 

 

*  *  *

 

Снежок укутал городов

оснастку сложную… Копнут его,

а в толще — гуща проводов,

как будто магию компьютера

вслепую кто-то собирал…

Кусты, деревья… да и всё стеной

тумана стало, адмирал

на мегаяхте лени собственной.

 

Нет бури! — бури… Но была ж…

И, столь ценимый каждым городом,

на волю рвался такелаж,

с устоев содранный рангоутом!

А нынче тишь… Такая тишь,

как будто — мог её нарушить, но

внутри, на дне

уснул и спишь

 

не ведая, что и снаружи дно

 

 

 

Серый плащ

 

Гуляя, повсюду я слышу смех…

 

Конечно, плащ — это не для всех.

Ну да, архаичен он, неуклюж,

на пóлы — брызги летят от луж…

 

По юности дедов он нам знаком,

я сам в нём выгляжу стариком!

И…

мысль об одном лишь уменьшит стресс:

под ним — удобно носить обрез.

 

   "…Все бабы к носителю льнут:

   мол, на!.. ?" —

"А ты, брат, наивен… Да ни одна!"

 

   …Претенциозен… Ну да, смешон…

  Как деды назвали б меня?

Пижон.

 

   …Увы, и стесняет, и мешковат —

  ну что же, и смейтесь… ведь виноват:

замшел

  А с другой стороны — прогресс:

    под ним ведь удобно хранить обрез!

 

…Эх, как я хотел бы попасть туда,

   где люди не знают про холода,

     где солнце,

       где вечно плюс двадцать три,

         где нет замкá ни в одной двери!

Но жить нам выпало здесь… И — срез

  своей среды — не имею средств…

    А плащ…

      Единственный интерес:

        под ним удобно таскать обрез.

 

Ну что необрезанные стволы! —

  высовываются ведь из-под полы,

    обрез же компактен…

      И гунн, и скиф

        оценят:

          в условиях-то городских.

 

…Не плащ мой бесформен, а вы — мешки…

 Смешны мне мещанские все смешки:

 да, знаю, что ценен он лишь одним…

 

 Но — нужно же спрятать обрез под ним!

 

И сразу, гуляя, почуешь ты:

что всё преисполнено красоты,

что всё упорядочено… и — льнёт

к орлу — презирающему весь гнёт!

А плащик…

Не важно, пускай он сер…

пускай хоть и в лужу бы в нём я сел! —

достаточно главного плюса, йес:

под ним удобно держать обрез.

 

 

 

*  *  *

 

Полдень без победы полусонн.

  Мирен. Даже раненое солнце

    безмятежно, чисто патиссон,

      в небе маринованном пасётся.

Принц — и нищий, морщу бледный рот,

  ожидая свиты… пира… тоста…

    смутно понимая, что — урод,

  недостойный миру дать потомство.

 

      А вокруг такая благодать…

Жизнь опять кипит! Мы столь могучи,

    что ваще… И — стоит ли гадать

        на грязи, которая всё гуще!

Это просто частность… это пшик:

   раз — и нет… И лучше без обеда

  сразу в бой! любой! — особый шик…

 

    (И нужна — лишь Пиррова победа.)

 

 

 

*  *  *

 

Миндаль каких-то глазок,

    вельвет каких-то лапок…

а воздух то ли вязок,

    не знаю, то ли сладок,

но — выйдешь из вертепа

  наружу, в лютый холод,

    и сразу никнет тема,

      и сразу сипнет хохот.

 

Жестокие просторы

  космического рейса —

    из пункта А который…

  А ты — давай-ка грейся.

Иначе…

 "Должен лень я

    преодолеть…

            Мозги, мать,

   подскажут направленье…"

 

  в котором легче сгинуть.

 

…Не сказки левой феи —

   а сны: настолько сладки,

     что у бойца по сфере

       проходят рябью складки

         и застывают — тёркой

        каких-то фраз о "Рашке"…

 

      А по броне — скатёркой —

         метельные мурашки…

 

  "Пора в пургу с порога?

  Тулуп давай надень мой", —

 а после — ртуть-дорога…

   и вновь озноб нательный:

     уж больно зло кивала

       старуха, в дымке тáя

        (нашла коса простая

           на броник из кевлара)…

 

  Похоже, предок — в утлых

    и в кающихся —

      крепок!

…Медаль — за клюкву «уток».

   И сталь — на прутья клеток.

 

       Казарма не казарма…

         "Бордель?

      На сколько коек?"

 

     …Пора… Ты указал мне

        мой пунктик,

          ветер,

            горек,

поскольку — то ли взрывом

 отбросило в порыве,

  не знаю… "вне игры" вам

   чуть шепчет лес полыни,

    а Мать — опять заносит

     тот меч над миром…

      то ли

       метель меня заносит

        и —

       волны на просторе:

      застыли

   …"Ах, не те, — я

      шепчу, — царят над миром!" —

       и слёзы, не густея,

        сочатся пресным миром,

         и снег, однако, тает

          на каменных фигурах…

                

            И в пункте Б — светает…

 

         И — зла вполне хватает

          во всех системных гуннах.

 

 

 

Полюби…

 

Полюби меня чёрненьким:

 по шею в говне,

в окровавленных чоботах…

 

"Пахнешь — будто протух ты!" —

   черпаками орудуя,

  осклаблюсь: "Ты не

 поняла, нежногрудая!

Это нефтепродукты!"…

 

Полюби меня беленьким:

 в отпадном боа…

Чтобы море, и берег, и…

 

  с тобой, кажется, спелся

   наш охранник — но я-то ведь

    не спрошу: "Где была?" —

   лучше пальцем наяривать

  подбородочек "перса"…

 

  Полюби меня красненьким,

   сошедшим с ума.

 

…Мне горланили: "С праздником!" —

  говоря, что я "вата",

 а потом — ободрали вдруг,

  будто сома.

…Я — без кожи. "За правильных

    пацанов газавата".

 

Полюби меня жёлтеньким.

 Малайцем — чи шо

  что назло всем экзотикам

   так по-русски туристов

    подбивает раздеться, что…

     им опять хорошо,

    словно в годы студенчества

  (ах, романтики приступ!)…

 

Полюби меня синеньким.

…Ведь тут так темно…

  А зато — всё красивеньким

   кажется смене

    водолазов: явившихся

     искать меня, но…

      в луч — мерцающий выше всё —

       упираются жмени…

 

Полюби меня трепетным

 ледком на Оби…

или чем-то — что лепит нам

 огнеглазый оракул…

или чашечкой чая хоть…

 но — полюби…

 

чтоб — когда срок отчаливать

 я не заплакал.

 

 

 

Гиперпотамусы

 

Где-то в расщелинах Гиблоалтая,

ходят, чужие следы не читая,

вряд ли попавшие в атласы

глупые гипоталантусы.

Важно поводят ушами и носом,

и на вопрос отвечают допросом,

и — раньше времени старятся:

с веяниями считаются…

 

Только у нас-то хвосты все трубой!

…Уши — локаторами над собой

и — будто ноги, босыми

трубами держим носы мы:

чтоб — и свои же учли все следы,

и ускользнули из дебрей беды.

…Чутко торчат по местам усы,

ибо —

мы гиперпотамусы!

 

"Что выше почвы, откуда растём мы,

выше корней, выше пропасти тёмной,

выше бесстрастного космоса… ??"

 

…Просьбочка — не беспокоиться

о занесении в атласы нас:

мы — будем рядом, непрошено снясь

(да, вас загнать тяжело в постель,

только…

мы выше условностей!)…

 

Главное, вы эти нежные нити

связей с общественностью — не цените:

знайте, встречают неласково

звери хребта Гимно-Лайского

Будем же выше: и сплетен, и свар!

 

…Ну же, вперёд! —

будто кто-то позвал

чтоб

так и быть

вечной тайной

в ясности гипно-алтарной.

 

 

 

*  *  *

 

Тихие-тихие будни исхода года:

снег,

завершение, точка,

развязка, кода.

Нам не понять ни Антония, ни Клеопатры…

мы только вечные пленники задней парты.

 

Провинциальная школа, разводы мела,

дно, практикантка, бубнящая неумело,

тьма, предвещающая… и ненастье, млечно…

 

«Если не вызволи, то… хоть шепни: навечно?!»

 

Даже когда заболеешь… пускай и дома…

кома какая-то: высветлена… бездонна…

пыльные полки, нечёткие отпечатки

и — всё такая же сонная хмарь камчатки.

 

Даже когда уж окончена школа —

что же?

Те же дела… и подделки… и вещи тоже.

 

Стрелки ползут

и ты молишь, ко дну прилипши:

"Лишь бы не вызвали только!"

 

ах, только б…

               лишь бы



НАВЕРХ                                    НА ГЛАВНУЮ