Саша Чекалов

 

2017

 

 

 

Грей

 

Нет в кране в утро Рождества

 воды —

    считай, без Рождества ты.

 

В ДЕЗ — отзывается едва

 диспетчер: "Сами виноваты!"…

 

Россия. Тянет от окна.

 И на обломках самовластья

  гниют соблазны сдохнуть на,

   как усечённые запястья.

 

О, ваты! ваты!

              Будто снег

 пускай забьёт она все щели,

чтоб вообще забить на всех

 (и не гадать уж — вообще ли).

 

"…И где волхвы?..

                Не по словам,

осанну им — по их делам пой!"…

 

 Да-да, всё им…

               А после — вам…

 

(И трубы грей паяльной лампой.)

 

 

 

Поле возможностей

 

Всё постигли искони вы:

 синеватость, синева…

 

Что избрать: подшивку "Нивы"

 или лезвие "Нева"?

 

Ждать —

  раз дел упряжка скользких

 не идёт на лад никак —

где,

 в подъездах ли московских,

  питерских парадняках?

 

Землю жрать ли

         (жест не лучший!) —

 белорусский ли хамон?

 

Всё равно синильной лужей

 под далёкое "камон"

  дождь отмыл от снега поле

   ("чисто девушку раздел"),

  и —

    распахнуто всё, что ли…

 

       как расшаренный раздел.

 

 

 

Примадонна

 

…Она — патрициев дитя

(да, это так,

           раз так считает

  жюри плебеев — не грустя

   о красоте…

    что всё же тает,

ведь годы жизни сочтены…

 но — отчего ж,

       будь их хоть зá сто,

 плющу — когда он у стены —

себе Стихией не казаться?!)…

 

Ах, пышной нежности цветок…

Отгородившись… и жирея

 внутри —

       за воздуха глоток

    тебя отдаст, оранжерея! —

 так кажется…

   Но ветра вой

  в тепло всех гонит…

            зал наполнен,

 пора…

      "Толпе полуживой

 опять о Вечном мы напомним!"

 

Патрицианке — не у касс

 униженно просить билета,

ей эта проза не указ,

 она сама — как будто лето,

  зима, и осень, и весна…

 

На свете многое, Гораций,

 способна вынести стена

  отгородивших декораций.

 

Ах, Триса, Тришка… или как

 зовёт мальвину за кулисой,

  сжимая плёточку в руках,

   главреж

    (видать, и он патриций)…

 

Весь мир театр?

               О нет, тюрьма…

 "И что!

     Ведь ты ж на высоте, ну!"

 

…Ты плющ.

  Не в силах ты — сама,

   по доброй воле —

                  бросить

                         стену.

 

 

 

*  *  *

 

То чуть легче тебе — то опять на душе

 тяжко так, будто век уже прожит…

Кто попробовал счастья хоть раз, тот уже

 без него в этой жизни не может.

 

То по клетке снуёшь, то глядишь за окно,

  соловей, отупевший без басен…

 

"Счастье? В жизни не выпадет больше оно…"

 

   А на меньшее ты не согласен.

 

 

 

Земные звёзды

 

Снова ночь опустилась, и ноги в тепле,

 и закрыты все двери…

 

Зажигаются звёзды на грешной земле:

 "воздаётся по вере".

 

…Наугад по заснеженной шёл целине,

  маяков не имея,

   но — мечтая о свете в далёком окне,

    и… теперь не во тьме я.

 

Я — добрёл… и в тепле своё место обрёл,

 лучше всякого рая.

 

Я уже не такой, как когда-то, орёл,

 чтоб ползти, умирая.

 

…Постепенно всё бремя сюда перевёз?

  Долг… И дом…

               И не рушь! — и…

    позабудь маячки зря старавшихся звёзд,

     видных только снаружи.

 

 

 

*  *  *

 

Человек едет ночью поездом,

 глядя в темень, себя ест поедом,

  мол, неправильно жизнь свою

   обустроил…

             "Вон, окна дразнятся…

Что внутри там? Какая разница —

 раз я в тамбуре тут стою,

  а в купе — лишь билет на столике…

 

Жить бы в том хоть уютном домике!"

 

   Ну, а в домике — на печи

    кто-то тоже мечтает…

                        что-то там

        заклиная бессонным шёпотом:

         "Ты умчи меня прочь, умчи…"

 

 

 

Овечье

 

 Муть, сырость…

              Образы даря так,

  овладевает сердцем мгла…

А мне б — ребятам о зверятах

 писать судьба сулить могла! —

  да не срослось…

               Такая гадость —

 куда ни глянь, во что ни ткни,

  что… я и браться-то пугаюсь

   за цикл овна для ребятни.

 

…Пивные пробки у платформы,

  тьма гаражей, опоры ЛЭП…

   И как не бросим до сих пор мы

    тут зарабатывать на хлеб! —

 

давно купить пора травматы

 и — завалить друг друга:

                     "Н-на!!" —

   а не шептать:

           "Кусок дерьма ты", —

     в пустое зеркало окна.

 

 

 

Вечная тема

 

  Кто житейским подхвачен морем —

                         не жди,

                          плыви,

   типа, бык (типа, ждёт Европа ведь)…

 

Что "семь футов под килем"! —

                     желание не любви,

  а — возможности всё испробовать.

 

(А сбыл дело с копыт —

                     и сразу забыл её…

 И —

   трещит, о рифы калечась, киль…)

 

"Человек слаб" означает "мы все зверьё"

 

            в переводе на человеческий.

 

 

 

Близнецы

 

А морская-то птица похожа на хвост кита —

 когда кит на прощание машет им…

                                Нет, не та

   неприметная птаха, малец, что в чащобе рос,

    а — простор обнимающий крыльями альбатрос.

 

…Кит его навестить выплывает — за месяц раз, —

  весь покрытый ракушками, чудище без прикрас…

 

Лишь на миг друг на друга посмотрят —

                               раз зá сто лет! —

 и… глядишь, альбатрос уже крыльями машет вслед.

 

Ничего между ними нет общего, вообще!

…Кит — он сонная туча, гора в водяном плаще;

  альбатрос же — как ветер,

                        он легче, живей…

                                        правей! —

 если право измерить дано, как разлёт бровей…

 

…Взмах крыла — и хвоста…

                      и:

                    "Ты только вернись: я жду ж"…

 

  Неприкаянных и — покаянию чуждых душ

 мимолётное сходство двух дуг выдаёт родство!

   

    "…Да, но что у них, собственно, общего?"

                                          Ничего.

 

 

 

Final cut

 

Бывает, очнусь ото сна —

                     ну и ну

 

  вновь ýтру весь отданный, как дитя,

   могу понимать я и шёпот дождя,

    и спрятанную внутрь него тишину:

 

она — тьмы и света любимая дочь,

 и…

   хоть ты всей силой ума владей —

 чем более внятен тебе тот дождь,

  тем менее — гвалт остальных людей.

 

Вот, думаешь, выйду немой рекой

 из русла привычного —

                     к их костру

   да всей гоп-компании нос утрý!

 

     Но вдруг шёпот спрашивает:

                            "А на кой?"

 

                  и вновь ты дитя

                     никаких идей

 

  внимательно смотришь на свет, на тьму

  

 ещё месяцок… ну, пяток недель

  и я

   окончательно

               всё пойму.

 

 

 

Родом из моря

 

"Откуда умение плавать, эй?" —

 со дна ручки кверху мы немо тянем,

но знать ты не хочешь чужих детей,

 космический холод! —

               и сам, как дитя, нем,

лишь чувствует каждый: не то, не то,

 глуха темнота и плотна, как ряса,

  как, чёрт возьми, дедушкино пальто…

как мессадж: "О, не доставай!

                        Потеряйся!" —

  ну правильно, мы же ведь, я и ты,

   лишь гости под небом.

 

     Я крот? Ты — мышь ли?

 О нет!

    Как дельфины мы, как киты

       однажды из моря на сушу вышли —

  и в море вернёмся…

                     О да, светла,

        но призрачна облачная терраса,

     и солнце нас точно спалит дотла,

  лаская призывами "не теряться".

Уж лучше обратно…

                 Хоть человек

       где лучше не ищет…

 

                   но — как во сне, мы

   чего-то всё ждём и глядим наверх,

  как донные камни, как рыбы, немы,

 а внутренний голос: "Туда! Вон там!" —

   указывает ложный путь… по сути —

     не Немо, но всё-таки капитан

       судьбы… и поэтому неподсуден.

 

           И мы… пассажиры? пажи? сомы?..

 

Закат величаво в своей… порфире ль? —

 "Титаником" тонет…

         а из тюрьмы

     воздушной — пускай их пути темны —

       в разгаре давно уж исход амфибий,

         угу, "let my people" обратно "go":

           yes, это не жизнь…

                     и рука не легка с ней,

          а я… хоть не Байрон я, а другой,

       но тоже не прусь от египетских казней!

 

…Лес рубят — и щепки летят косяком

  рыбёшек…

           Куда уж им, промысловым!

 

    …По ком звонят в Китеже? Ни по ком.

 

      Встречают вернувшихся:

                             "Повезло вам".

 

 

 

На экскурсии

 

Белокаменно кремль ослепительный отражает

 топку солнца —

              которое жаром и светом жалит! —

 но…

   ребёнок в автобусе снова уткнулся в виджет.

 Ни Земли под собою ни чует, ни — что ей движет.

 

Был и я таким лет этак тридцать назад, ты понял?

 Кроме шуток.

            …В Союзе — игрушку "Весёлый повар",

       помню, выпустили

                 (столь же глупую, сколь кривую),

 так, бывало, займу у кого-нибудь и — кайфую…

 

Ну, конечно, сейчас выбор разных чудес богаче, —

 чисто рай

          (и к тому же у каждой семьи — по даче)…

Правда, книг теперь меньше читают (культура тает),

 но зато — наслаждаемся: кто чем предпочитает,

например, видом тех, будто сахарных, стен и башен,

  а ребёнок…

            Ребёнку и времени ход не страшен.

 

 …Всё бесстрастно.

          И чувство безмолвно внутри, и долг нем, —

       и ребёнок… играет.

 

 Мир кончится, все подохнем,

а весёлый тот повар (пускай не о нём тут речь, но

    тем не менее) хавкой жонглировать будет вечно.

 

…Тот же, что и когда-то, чудес никаких не хочу я,

 лишь бы кремль…

                и автобус…

                          И — ждать так.

                                        Себя не чуя.

 

 

 

Искусственное

 

Перед окнами жду,

                в сером парке, среди ветвей…

  Жандармерия

 призывает порой разойтись, но: "В тени твоей

                             ждать умею я!" —

      лишь бы что-то потом изнутри рвалось —

                                   куража

                               своевременней

 

 Потому и кричу я: "Давай же, моя душа,

                                забеременей."

 

…Там, "у них", заверяли, в хороших руках она

                               (тем покойнее).

  Там не дует ничем подозрительным от окна,

                                все окормлены

   Сторожа сторожат.

                За окном потолок небес;

                                липы кряжисты…

 

 Нет, никак нам нельзя в этом пасмурном мире:

                                          без

                                 ЭТОЙ тяжести.

 

  Потому-то и жду я… а впрочем… чего ж я жду?!

   …Мысли-фрики ведь

     помогают друг дружку в одном на двоих аду

                                 перекрикивать.

 

И калечат, и лечат бесплатно (сходясь в одном)

                                третьеримляне

 

 И — как тень моя бледная мечется за окном:

                                 "ЗАБЕРИ МЕНЯ!"

                                         

 "Потерпи, я же тут…

                     Или это не я так ждал?!"

 

   ВООБЩЕ не я:

   завиральные чьи-то идеи, коварный дар

                                     истощения.

 

…Всё надуманно — от революций до мандража…

  Что же, СДАТЬСЯ нам?!

 

    Да… И нежным румянцем зальётся в окне душа.

     Благодарственным.

 

 

 

Голос разума

 

Живём… интеллигентно, блин…

 

  Любой двуногий гриб

   отлично слышит этот ин-

    тележный как бы скрип —

 

 и в городах, и на селе,

  как вата в уши вхож:

"Подумай о своей семье,

  коль о себе не хошь.

 

Уже почти тридцать седьмой?

 Почти совсем уже?

А ты не лезь… Вернись домой…

 Подумай о душе…

 

   В метро взрывают…

       И в магаз

     отлучка — целый квест!

(И деньги нам должны за газ

  и норд, и зюйд, и вест…)

 

Закрыли? Что ж…

            Видать, за прыть!

 

 (…Вы что, сошли с ума?!

    Система создана — закрыть

     любой вопрос сама.)

 

Пока на воле? Ну, и… вот.

 И — радуйтесь!

 …пока

   и вас однажды не сорвёт

    ручища Грибника."

 

И… такова, видать, судьба,

 что всяк ("тут все свои")

  готов… НА ВСЁ.

            Не для себя,

    так для своей семьи.

 

 Не первый блин —

              так ком с горы

   и в горле точка com

 

   (…и писк:

        "Уж лучше вне игры…" —

       он каждому знаком…)

 

 

 

Дно

 

Скребите, кошки, в области подвздошной:

 оказывается, из всех икей

  исчезли тапки с войлочной подошвой…

 

"И что? Ведь есть обычные!"…

                             Окей,

     я объясню, с чего вдруг эта копоть

      в моей душе:

                теперь, как все скоты,

   в обычных тапках — буду громко топать!

 

И это крах моральной чистоты…

 

         (Соседи снизу!

                       Мне реально сты…*)

 

* см. название

 

 

 

Житейское

 

Море, зыбкая пустыня!

 Ты почто меня зовёшь?

Манишь чувствами простыми

 и — назад: туда, в моё ж

  представление рябое

   о прибое…

             Мир усох —

     и в зубах того прибоя

      превращается в песок.

 

Чем помочь? А помолчим-ка —

 и само всё канет, ну!

 …Я песчинка, ты песчинка…

 Унесёт — пойдём ко дну,

нет — останемся лежать тут,

 в совокупности — узор,

  не печалясь:

              ни о жатвах,

    ни о севах новых зол.

 

Не намерены скандалить.

 

 Не охочи до забав.

 

  Лишь похрустывая (да ведь?)

        у прибоя на зубах.

 

Кто, когда и кем был предан —

       игнорировать вольны.

 

Точка к точке —

              влажным следом

       убегающей волны.

 

 

 

Душевное здоровье

 

Жить от завтрака до ужина,

 дни штампуя, как лубки… ?

 

Я не знаю, что вам нужно,

 потому что вы… легки!

 

Утром встали — всё готовенько,

 можно… быть.

           (Пока не злит

   то, что рвётся

          там, где тонко,

     и — болит потом, болит…)

 

У меня же всё иначе:

 я же ЗНАЮ, что потом!

(Нет, дослушайте, раз начали!)

 

…Ты следующий том

  хвать (узнать желая, кто мы),

   и, глядишь, Ответ возник:

 наши чувства — лишь СИМПТОМЫ.

 

  (Даже лучшие из них.)

 

Можно жить (и, может, даже

 вновь раскрашивать лубок),

  но… зачем?!

 

          Отмазка та же:

     я не знаю. Я не бог.

 

…Всё — симптомы:

             злоба,

                жалость,

             жажда знаний,

         торжество…

 

и, выходит, не решалось

 нами сроду ничего!

 

Всё — врождённые пороки:

 не развития, так — ах! —

  чисто спячки на пороге

  (снов о пляже и станках)…

 

Где лекарство?

              Я — лекарство?

 Он? Она?.. А может, ты?

 

Брось гадать:

              пора пускаться

       в авантюру Красоты,

 что раскидана повсюду —

   в ожидании, когда ж

     ты закончишь бить посуду

       и себя утешить дашь!

 

…Да, банально, — и язвим, как

  заведённые…

              но пусть

     уж лучше капли на травинках,

      чем излеченности грусть.

 

 

…Нет, не камень… и покоем

  не искупит сердце муть.

 

Ты — НЕ СТОЛЬКО бок (на коем

    так заманчиво уснуть),

 сколько ложь (дурного сорта!)

      плюс молчания печать…

 

 ну, и грудь —

           которой всё это

     тебе же и встречать

или мне же…

 

         Снова мне же…

      наступая в жуть и слизь…

 

Голос Разума так нежен:

  "Не умеешь — не берись!"…

 

 Но, пока восходит солнце

   и сверкает на росе,

     не лечись,

             не надо, золотце,

 

    лишь будь…

               и будь как все.

 

 

 

Взгляд из будущего

 

Представьте себе Москву:

 песочницы, дети-рёвы…

 

"В котором тут я живу?" —

  снесли уже…

          Небоскрёбы

    термитниками торчат, —

   зеркальны, безлики, голы:

  достойны твоих внучат…

 

А над горизонтом горы.

 

Такое же всё: колец

 центрально-садово-бульварных

  идиллия…

       Не жилец,

    я всё же не раз бывал на

     хорошеющих с каждым днём

      площадях:

            там ряды торговы,

        и…

         для ясности мы замнём…

 

    (А над горизонтом — горы.)

 

…Такие же люди… Горд

  обязан быть теми людьми ты! —

   поскольку весь этот город

    слепили они, термиты.

     А горы…

          Уж так без них

       народ тосковал за МКАДом

 

И — всё себе объяснив,

 без двери и без замка дом

  оставив наш общий — упс! —

   творения шаловливых

    ручонок (и стиль, и вкус),

     надсадно дыша, на глыбах

      монтируем…

           Не спешим:

        вершины, они на гóре

 

  Но — взглянешь на всё с вершин,

   и — тошно служить агоре.

 

 

 

Памятка

 

Общаться нужно со своими.

 

  Иначе — всё, прощай покой…

 

Терпеть не следует — во имя…

 

  да сам не знаешь ты, на кой —

   ментально чуждого под боком!

    Уж лучше боль,

              тоска…

                беда

 (да-да! ведь ходим-то под богом),

 

       но… мезальянсы? Никогда!

 

Чем выносить мозги друг другу —

 сидите каждый у окна

 (у своего!)

          и грейте руку

    о кружку тёплого вина

    (в лечебных целях!)…

                     Вьюга — сфера,

       вы ей отрезаны, увы,

        от остальных… но греет вера…

 

          в туфту, что правы —

                          только вы.

 

 

 

Империя

 

Степь…

 

   и ещё — исторический как бы центр.

  И — экскурсанты, на важные даты падки…

"Что вы тут ходите, сволочи?!.. Мы в конце

  славного прошлого… Можем и по сопатке…"

 

Не обращайте внимания: то пока

 просто пугают (и где она, та сопатка!)…

  Спрячьтесь в толстовки и слушайте Тупака:

   вам не опасен Египет времён упадка.

 

Дикая степь…

            и короста — пока — трущоб,

  но посредине… да, сити там посредине:

   тянет зеркальные пальчики (ну ещё б)…

 

     А насреддин, извиняюсь, на насреддине

      это всё будет чуть позже, потом…

                                 Пока ж —

                          есть ещё порох

                 (когда драгоценный выпит

                сдуру глоток)…

 

                  "Новый идол? А ну, покажь!"

    …Да, он такой: допотопный (пока) Египет.

 

Лютая степь… Равнодушная, дядя Стёп,

 и к идеалам, и к подлости новым безднам.

 

…В центре — лишь пафос и форс (исключая стёб);

 сто километров отъедешь — как дар небес нам,

 вдруг распахнутся возможностей витражи, —

 строй не хочу миражи свои…

            Ну же! Рук нет?

             Есть ещё… Ладно, попробуем…

                                 Но скажи,

                              если пора будет…

 

                               Свистни —

                             когда всё рухнет.

 

…Это для титульных наций почти стандарт:

  Рим захирел — доживаете на коленях.

 Сто поколений вандалов во имя дат

  воду готовы возить на таких оленях.

 

Степь… "А ещё скоростное жд-кольцо!"

 Миф реновации… Мир, замощённый плиткой…

 

   Нужно гордиться… Хотя б сохранить лицо…

 

     Вовремя смыться — рептилией мудро-прыткой.

 

Каждому хочется жить. И не абы как.

 Каждому хочется после себя оставить…

  что-то такое… маячащее в веках…

 

   "Значит, судьба никого не обидит?

                                     Да ведь?!"

 

…Высшая степень…

           Своё — отгуляли всласть

   толпы зевак и — таких корифеев духа,

    что в результате нам нечего больше красть.

 

      Лишь улыбаться.

 

        От уха — серпом — до уха.

 

 

 

Слоёный торт

 

"Madame et monsieur, s'il vous plaît…" —

                             самолёт взлетает,

   и — вынужденное бездействие… Пальцы мнут

    салфетку, а в иллюминаторе мирно тает

     обычная Франция…

                   Десять пустых минут

       на лишние мысли… То кверху идёшь, то в яме…

        от полюса к полюсу: этот был — и вдруг тот…

         Вся жизнь, убедитесь, и вправду она слоями…

 

           как торт.

 

(Едва приземлишься — придётся им заниматься!)

  На два с половиной стакана муки сто грамм —

   не сливочного, так и спреда… Но лучше масло

   (и вера, что всем воздаётся по их делам)…

     естественно, мёд! — но и сахар… и взбиты яйца,

      но прежде щепоточку соды добавим в смесь,

       и пусть остывает… и — будете вы смеяться,

        но что-то кураж неожиданно вышел весь!

 

Так хочется спать… а ещё та мукá в проекте…

 бумагу найти — чтобы противень не пристал…

 

  "Про что я забыла? Скорее меня проверьте!"

 

    …Сознание — чистое-чистое, как кристалл, —

      вот только что было, и вдруг… облака как вата…

      

        Выкладывать тесто… потом обрезать коржи…

         Что, с яйцами поторопились мы? Тепловато?

 

          …Скажи,

 

ведь будет и вкусным в итоге, и нежным-нежным? —

 фактически главный на все времена герой

  застолья безбрежного… Будто бы шепчет "ешь" нам!

 

    А может быть, раз уж кураж есть, испечь второй?!

 

…Ни звёздочки, ни маячка. Ни небес, ни тверди.

  С трудом разбираешь на спинке слепой петит

   какой-то ненужной инструкции: "Просто верьте:

    ещё впереди всё…

                     пока самолёт летит".

 

 

 

Медуза

 

…Помню, один эфэсбэшник из города Губкин

лет этак десять назад, дружелюбно строг,

 так посмотрел…

             будто мы — для игры фигурки! —

      а он игрок.

 

Взгляд его… Не было там никакого гнева,

даже какого-либо интереса — ноль,

только вот сердце скакнуло и окаменело.

 

Просто дошло: этот сделает ВСЁ со мной.

 

Если прикажут, конечно! — ведь на садиста

он не похож абсолютно…

                     Расклад таков:

если укажут — тому, мол, пора садиться,

явится и арестует, без дураков,

просто…

      А скажут, мол, вот… не спешит меняться,

надо его наказать, — так накажет… Ведь,

судя по взгляду, я для него — кусок мяса.

(А он медведь.)

 

Собственно, всё. Добавлять ничего не надо

 и объяснять. Я всё понял ещё тогда.

Мне не забыть ни особого его взгляда,

 ни своего… и — мучительного стыда.

 

Да, и броня крепка ваша, и танки шустры,

 но… не залечена рана. Не веря шву —

я доживать лучше буду здесь в шкуре шудры!

(И — доживу.)

 

Пф, убивали не раз меня: в Долгопрудном,

в Северном вашем Чертаново, даже раз

прямо на Курском вокзале…

                       Напрасный труд нам

 всех этих в памяти мариновать зар-раз:

то были дети…

              а это…

                     а это — узы:

  прямо от сердца — к тучнеющей пене дней…

 

Нет же! Не держим мы курс к Системе Медузы:

                             мы уже в ней.

 

 

 

Гуси-лебеди

 

Не запишешь всех историй,

 не напишешь всех поэм,

сердце ноет, пестне вторя…

 Лучше я пойду поем.

 

…Всё-то ноем, всё-то воем,

  всё считаем мы маржу…

Лучше высплюсь перед боем,

 на дорожке посижу.

 

Облака — как куча личик!

 Тьма штыков?

           Да нет же, рожь!

…Я леплю себе куличик —

 просто чудо как хорош!

 

И — по ржи крылами мажет

 стая птиц

       ("Не надо! Сгинь!") —

   будто мне руками машет

    взвод невидимых богинь…

 

 

 

*  *  *

 

          Посвящается тёте Ксю

 

Терпелива, как подснежник,

 мокрым заново снежком

  от лучей сокрыта внешних

   и — распластана ничком…

 

Всё с улыбкой: "Это мило", —

 всё бестрепетно…

               хотя:

   "Как же стужа утомила!" —

     шёпот тянется свистя.

 

Да… Дитя иного века…

 Там — ценили то, что щас

  то ли пройденная веха,

   то ли… вытоптали, тщась.

 

…Кто-то хочет жить до стá лет,

  ты — хоть миг, но ЖИТЬ?

                  Тоски

           прочь тиски!

            И всё оттает,

     и — расправишь лепестки…

 

 

 

*  *  *

 

Тик секунд и глух, и звонок.

Шибок шелест шестерёнок.

Мчат по тракту злые кони,

жернова рождают хруст…

 

Боже

боже

боже боже

каждый день одно и то же!

(И по-прежнему Гаскони

неизвестно слово Пруст).

 

Тик, и так, и хруст, и шелест…

Среди вас я как пришелец:

никогда не знаю, как мне

что сказать, когда и где…

 

Но — прижмите к сердцу руку, —

все часы идут по кругу!

(И ворочаются камни

в мутной мельничной воде.)

 

 

 

Баллада о любви к прекрасной даме

 

Я с ней познакомился в арт-салоне.

 

  Она белокура, как солнце дня

   рассеянно блещущее на соломе, —

    и этим, увы, привлекла меня.

 

"Увы" — потому что она — другая…

  такая чудесная… и к тому ж

   поёт, себе жестами помогая

   (а кроме того, у неё есть муж).

 

А я таки — не Леголас, не Торин

 и даже не Бильбо — в любых глазах,

  короче, не воин… и не достоин…

 

    И нежно осмеян, ей всё сказав.

   Но это не важно…

              "Поскольку — как ты

 ни злись — есть изысканный полумрак,

где я, вновь и вновь раскрывая карты,

 могу выносить тебе мозг, дурак.

 

Да будут же благословенны своды

 салона, где, вечно теряя нить,

  имею я (вот торжество свободы!)

   возможность со сцены тебя дразнить.

 

И пусть командоры гремят шагами,

 готовые к мести (таков закон) —

  да брезжит во всём этом шуме-гаме

   свободный до глупости микрофон!

 

Чтоб я тебя это… воспел в легендах

 и — вынес на суд не пойми кого

  (конечно, ни разу, увы, не Гэндальф,

    но… тоже способен на волшебство!)…

 

Чтоб наши орлы на тебя смотрели

 моими глазами — в тебе узрев

  Галáдриэль! льющую птичьи трели!"

 

   (Всё мимо и мимо валета треф.)

 

 

 

Птицы

 

А мне не мешают экспансия и возня их.

 

Ваще говоря, мы ведь гости, все люди, —

                            вскользь

   когда-то давно обездолившие хозяев…

 

и это мешает сердиться на чью-то кость,

  упавшую сверху…

             Ведь небо — ну так огромно!

Какая же разница, что — после всех атак

 мне верхней соседкой является та ворона,

  что всё же, змея, оккупировала чердак.

 

Не выше я этого, верно… но точно глубже:

 когда я с балкона смотрю, то мои глаза —

  уж так далеки от меня, отражаясь в луже,

   что сам-то не ведаю, что в них.

 

        …А егоза

      трясёт, типа, гузкой:

               как будто та стулом стёрта

        и нужно размять, типа, мышцы…

                       и верещит,

          мол, как ты живёшь-то?

 

                И зяблики бьются в стёкла —

             которые есть мой последний

                               реальный щит.

 

Всё вздор, что имеем — и не бережём, имея.

 Россия встаёт… Наколенники все в земле…

  Девчонка-соседка смеясь запускает змéя,

   а трусы — готовятся прямо с весны к зиме.

 

…Хорьки, горностаи, куницы… и как без ласки! —

  мы все одиноки, по-своему… Потому

   и носа не кажем наружу теперь без маски.

 

    (А небо огромно, я точно в нём потону!)

 

…Всё маски и маски: искусны, просты, топорны…

(И пьянство — единственный путь обнажить лицо.)

 И голуби гадят… И — веруем до сих пор мы…

 И — пусть и со скрипом, а вертится Колесо.

 

…Ну да, лично вам — и косого луча заката

  достаточно более чем — на ушат росы…

 

    Но, девочка,

           что ж ты так пялишься в облака-то?!

 

       раз сушатся прямо напротив мои трусы

 

 "А мне не мешают"… поверьте, звучит знакомо

   любимая формула тех, у кого нет сил

    и дальше рассчитывать на торжество закона

 

     (прости дурака-воробья, что ваще спросил)

 

  …так жизнь и устроена: пусто — и снова густо

    лишь надо чуток подождать

     но — какой-то SOS

      выглядываю — снова давешняя трясогузка!

 

        и —

         целый пожар отразившихся в окнах солнц

 

 

 

Мушкетёры

 

Всё это мило, конечно: интриги, схватки…

 да и обманутый галантерейщик, лох,

  тоже забавен, страдающий на кроватке

   за занавеской… Короче, сюжет неплох:

 

подлые шлюхи — на фоне тупых корон да

 хищной охраны…

              Но мучает много лет

   этот неловкий момент, когда хочет рондо

    другу-жлобу прочитать Арамис-поэт.

 

К чёрту нытьё: молодому джедаю проще

 бычить на всех

           (не, а вдруг подвернётся ситх?!)

   и на коняшке скакать западенской рощей

   (за неимением аутентичных, sic).

 

Нам, кабанам, западло, мол, подолгу в ножнах

 мариновать шампуры: мы герои книг!

  Верно… Но хоть иногда-то послушать можно,

   как тебе кореш читает?.. Ответь, мясник!

 

Ладно, подставил товарищей по конторе

 ради сомнительной цели чужой жене

  мужа помочь обмануть… ну, того, который

   работодатель, по сути (не стыдно, не);

пусть и дурак, и наглец ты, типично это,

 пусть человек тебе тьфу (заколол — и хлоп),

  но… уж хоть разик послушать кента-поэта

   можно бы, а?

 

    …Тебе некогда. Ибо жлоб.

 

Собственно, все вы не сахар… но ты — особый.

 

 …Вакуум внутренний от багажа спасён

   нравственного просто чудом!

                           В итоге жлоб, и…

     если в одном чём-то,

                      стало быть, и во всём.

 

…Воины, фиг ли…

             Капризная, пискнет Лея —

   и с облегчением можно махать клинком!

 

     Но в Арамисе — Поэт умирает блея.

      Драма!

        (Оформи, и можно нести в Ленком. ;))

 

 

 

Минимизация

 

Помню, в детстве родители часто меня просили:

 делай тó, мол, ешь это —

                     а то не прибавишь в силе!

В общем, если здоровым планировал быть подольше,

 полагалось шустрить!

                    суетиться!

                             стирать подошвы! —

 

а теперь… чтоб отсрочились немощи, боль и рвота,

 нужно снова и снова отказываться от чего-то:

  от усилий, и пищи с большим содержанием жира,

   и от жизни — без якобы выверенного режима.

 

 За позицией робко позицию ты сдаёшь, и —

с каждым годом нуднее реальность вокруг и строже.

 Кофеина — ни-ни, бани тоже… Про что другое —

  уж и помыслов нет… (И — ни капельки алкоголя!)

 

…Да, всё меньше МЕНЯ остаётся…

  Любовь, нагрузки…

   Отказаться от них?

                    Как-то вроде б и не по-русски…

 

Жаль, инстинкты, бунтуя, приказывают не сметь нам:

 отказаться б — дышать!

                  и… совсем уже стать бессмертным.

 

 

 

Мёртвый сезон

 

Ещё вчера здесь был курорт,

 

  ну а сегодня… двести, триста

   замрут во рву, разинув рот:

    сезон охоты на туриста!

 

 Не жди вопросов на Ответ,

довольно было тех вопросов.

 

  Кто пляжи красит в алый цвет —

   "уборкой" заняты, "отбросов".

 

Здесь был курорт ещё вчера:

 оазис ПЕКЛА для любого

  незамутнённого челá,

   румяного от литрбола

   (и грёз о том… а что потом?

     искать партнёра суетливо?)…

 

  Но — залп…

 

       и впредь ни смех, ни стон

      не замутят волны отлива.

 

 

 

Противостояние

 

От пыхтения антагонистов не спит Земля:

 вся-то жизнь есть борьба!

 

                Только… пусть аргументы кóлки,

все известные мировоззрения — ширмы для

 маскировки действительно важной несостыковки.

 

Да, на все ваши идеологии я плюю;

мир, он делится попросту (так учит жизни школа)

на героев — которые МОГУТ УБИТЬ СВИНЬЮ,

 и на тех, кто не может… без помощи свинокола.

 

…Нет, не знаю, зачем существуем и что в конце! —

  Трансильвании нужно вопросы (пускай и гóрьки)

   как-то, в общем, решать…

                позвонить, наконец, в кол-центр,

    и…

   прощай, романтический дух "Пионерской зорьки".

 

  Есть осиновый кол —

                  и уставшая жить свинья,

есть реальный народ —

                  и гламурная фальш-активность… ?

 

   Это всё декорации. Главное — ты и я…

 

     и — навалом желающихзнающих, как найти нас.

 

 

 

*  *  *

 

Чёрный-чёрный сизый жáворон,

 что ты вьёшься надо мной! —

всё равно в закат разжалован

 тот рассвет, что мне стеной

в детстве так казался каменной,

 будто всё и впрямь театр,

а вон там, на сцене камерной,

 дни, как горлицы, летят:

  робко, низко…

         но — хоть что-то ведь…

 

Сыты дьявороны тьмы,

 а все раны — вон, заштопали

  дети жертв… и это — мы.

И теперь — вопрос не в том уже,

 душу выклюешь ли — мне…

 

но… платонышы-невтоныши

 нынче снова НА КОНЕ:

  дохлом…

         Ничего не станется,

потому что и броня

 всё ещё крепка, и… тянется,

  время, и… не до меня.

 

"Что ты вьёшься" ?

               …Мозга кашица

   запеклась…

      а ворон — ах,

     бел!

    и чёрным только кажется —

     против света…

 

             что не скажется

        на закатных временах.

 

 

 

Простое правило

 

В последние два-три года…

ах нет, лет восемь, во! —

так мало, блин, дохода,

не купишь ничего!

 

И зная это — в дóлг мне

пытается дать бандит,

но верен я древней догме:

лишь овцы живут в кредит.

 

…Едва в магазин войду я —

рассрочка бьёт в глаза:

ей манит обалдуя

отшопленная коза…

 

плюс тёлки звонят (а вáм как?)

и, ласково — аж смердит,

разводят на ссуды в банках

но я — не живу в кредит.

 

В кредит — живёт лишь особь,

что прячется за друзей

и знает: нихт вопросов —

хоть полностью оборзей.

 

А я, сошедши с круга,

не рвусь башлять за дам.

И… если беру, у друга —

он знает: не отдам.

 

Нет, доли не надо лучшей.

И хватит уже!

…Вот чёрт…

Ну что ты звонишь-то, слушай?

Какой тебе в том расчёт?!

 

…Не надо мне в дальние дали,

не надо кормить семью

 

Но —

если вы что-то дали,

назад — не отдаю.

 

Лет восемь… или десять.

 

Набрать ли той козе?

 

Нет, тщательно всё взвесить

 

Нет, я НЕ ЖИВУ [как все].

 

Зато…

когда вдруг киска мне

строчит урча минет,

то знаю: чувство — искренне!

 

Поскольку

РАСЧЁТА — НЕТ.

 

 

Набросок

 

Моей собирательной ÓБРАЗИ всё идёт:

она — СОБИРАТЕЛЬНА, образь, и у неё —

что душеньке только угодно, любой удод

найдёт себе — и по желанию, и…

                           Враньё!

По вкусу — никак… ибо вкус у неё, стопой

  легко попирающей вышние облака,

настолько зенитно возносится над толпой,

 что…

      вечно не перепадает мне ни куска.

 

И всё ей по силам! и всё по плечу — когда,

 на газовый шарфик во сне уронив очки,

  она туристически ЕЗДИЕТ в города…

   великие лучики… нижние волочки

И — то собирая букет, то кроша лаваш —

на всех остановках! везде! — голубям и Ко,

она будто шепчет:

             "Ну, я ведь была права ж?!" —

  но издалека не слыхать…

                       и дышать — легко.

 

…Судьба её "тоже не мёд" и она права:

  когда видит око, но, видимо, зуб неймёт,

 естественно как бы нечаянно… и — в дрова

  а после — в упор (типа, спаренный пулемёт)

   очами — как будда беспечно… они же все

    мизинца не стоят!

     Но: "Прежде-то заимей! —

      а после уже — не храни…" —

                         по соскú в джинсé,

        лепечет во сне собирательница емель.

 

Прости меня, мой неизвестный, но милый друг.

 Какой-то я неблагодарный, тупой и злой,

  плюс карма:

            когда мне на север, тебе — на юг…

    за что неизбежно ветлой возродюсь гнилой

     в сияющем мире надежды: твоей — на то,

      что ВСЁ возродится! и встанет! а ты…

                                    а ты…

 

Ты спишь, моя нежная. Видишь во сне Ничто.

   И сыплются на пол "Аятса" с колен цветы.

 

 

 

Арт-салуны

 

Под небом голым выскобленных звёзд

 и тёмных пазух, нежно волосатых,

где пятиногий радуется пёс —

 достав и тех, кого уж город-сад их

не радует как следует, n’est-ce pas?

(ну, разве что под веществами если) —

 

куда податься рыцарю — ни пса

 не алчущему — ибо всем наелсси!

 

Да, сыт по горло… А по горлу — что ж,

 нож уровня достойного…

                       И шиш ты,

   борзой щенок, до стойки дорастёшь —

    пока везде гламурные фашисты

   сплошь кампфы декламируют в стихах!

 

…И в рифме жар,

            и — очередь из Саш тут,

   готовых заменить тебя, ахах:

    ты — человек…

                А крови — БОГИ жаждут.

 

Из бездн опять воззвах, о Легион,

 народ-толпа, священная корова, —

  поэты обживают регион…

   Ты как, аудитория?

                     Здарова!

     Массаж любой мы делать мастера

    (а также профит на любых обеднях),

     взамен же — дай душевного тепла!

  (и к бесу разговоры в пользу бедных)

 

румяных щёк, феррари, личный ЧОП…

 в конечном счёте —

               фоток в эль и воге.

 

   …Ещё ты хочешь, детка? Ну ещё б:

   сильнее бездн и бедных жаждут богги.

 

А ты скучать изволь по тем мечтам,

 местам, мостам…

             и — с явью tête-à-tête их

   выскабливай из памяти — тада-ам! —

    вещественностью, да, приоритетов.

 

 

 

Рlugged

 

…Пахать. Пахать не разгибаясь.

 Пахать весь день —

                и круглый год.

 Под музыку… ну, скажем, Баэз.

 За шоколадку alpen gold.

 

 Нехорошо: неблаговидно…

 непрезентабельно, не впрок…

Вот путь единственный, Говинда.

(Пускай со мною мой сурок.)

 

   А вы, насельники, вбивайте

    своё достоинство в мечты,

   пока под музыку Вивальди

    растут, невинны и чисты,

 

      неиссякаемые девы.

…Река течёт, тиха, как речь

  задумчивого Васудевы,

   уставшего от вод и встреч.

 

Судьба гулять, и есть от пуза,

 и причащаться по свистку, —

  поверь, изрядная обуза…

 

и путь — единственно, в Москву!

 

 А в ней — пахать, пахать…

                     Пахать бы

  всю жизнь ответственным дитём!

    (И вы единство не похабьте —

      нащот "пойдём иным путём".)

 

Всю жизнь — единственным дитятей,

 не помышляя об иной

  дороге, нежели за тятей —

   след в след — объятому виной,

 

такая вот программа-макси…

  Пахать! — не думая ни про

   (ну правда)

          есть ли жизнь на Марсе,

        ни о коррупции в метро.

 

Москва, Москва… А мне всё мало

 глядения успеху вслед!

  Уже состарилась Камала,

   уже последний мы браслет

    в ларьке ближайшем заложили,

     а я всё мыслю о себе

      как о беспечном пассажире,

       во сне плывущем по судьбе

 

не с напряжением всех жилок,

 как это принято, а так…

Пускай иных зовёт Дарджилинг

 а мы устроимся в "Атак"

  и там — попарно так, вдвоём все

   с по духу близкими (хотя-а…) —

    в подсобке трепетно сольёмся!

 

     …Уже пора тебе, дитя.

 

Пора понять, что мир во многом

 неординарнее, чем ты.

  Что время сгложет осьминогом

   твои прекрасные черты.

 

  Что королеве — только в паже ж

   и есть отрада! —

                 жди, кровать…

 

 Что —

      лишь когда ты тяжко пашешь,

 

             ЛЕГКО и…

                 нечего скрывать

 

  вскрывать общественные язвы

   ловить на слове всякий сброд…

    Да и с отличием инъяз вы

     могли б окончить…

                      и рот в рот

       ИСКУССТВО делать

 

                    (а в верхах-то

          уверены, что мы фигня!)

 

 …"Не покидай меня, Сиддхартха.

 

                      Хотя б меня"…

 

 

  Дрожат и стены, и левкои

   под теми стенами, и всё

    за теми окнами легко и

     упёрто ясно, как яйцо.

 

       И вся Москва перед тобою —

        провинциального паши

         мечта любого!

                 ("Взять бы с бою!")

 

            но ты паши.

 

(Под музыку… не Джони Митчелл,

  так, вероятно, группы Sky?)

 

 

     "Ну, чел, пора мне…

 

                    Плуг возьми, чел."

 

                   …и — не пускай.

 

 

 

Винни

 

Обилие пустопорожних

переливаний… но — простой

растёт за дверью подорожник!

Пора идти…

           А ты постой.

 

Вернее, сядь:

          ну нет же правды

в ногах, которым путь любой —

лишь боль усталости отрадной

и… снова боль.

 

Сиди, терзайся: без пяти вы

должны были обняться с ней!

 

но…

   видя в дальней перспективе

любого сокола ясней —

 

цепь совершенных недеяний

всё менее прервать желай!

 

…Судьба сидеть на одеяле —

не тяжела ль?!

 

О да.

   Зато ("Ну что молчишь-то?")

ты видишь Суть…

 

              и — ей лишь мил —

как мишку умненький мальчишка,

               объемлешь… мир.

 

 

 

*  *  *

 

Чуток ОТЪЕДЬ от Белокаменной —

и всё предстанет неизменным,

как Майкл Джексон в барокамере.

 

Так завещал великий ЗМЕЙ нам —

 внедривший некогда во всé концы

  понятия о козах-нострах!

 

И…

   "ёлочка" висит на зеркальце —

  совсем как в адских 90-х.

 

И —

  точно так же тошно-горько всем,

 когда проклятия за МКАДом

по-над шоссе да по-над Горьковским

 несутся — этим эстакадам:

  на бесполезность-недостроенность

   как будто кем-то обречённым!

 

…Чуток отъедем — наша ТРОЯ нас

  отринет —

   белым кирпичом нам

  грозя отныне с красна солнышка —

   курящегося дымом ПЕКЛА!

 

(И —

  сколь ни жди —

             уже не вспóмнишь, как…

             ну… Джексон — пел-то.)

 

 

 

Картинка из будущего

 

Затишье…

        Постирайся. Оглянись…

  Эх, мутная река… река-могила.

 

Свисает ветка —

              будто сверху вниз

  растёт из перевёрнутого мира,

 здороваясь: мол, вот я, рядом, на!

мол, тоже все там будете,

                      где МЫ есть, —

  такая же, как тут у нас, сосна…

 

И хочется рассчитывать на милость.

 

Но ты на эту ветку — тупо шлёп

 портянки, гимнастёрку и кальсоны:

  пусть сушатся…

 

                И пусть несётся трёп,

     слова, слова — просты и невесомы,

      от каждого уютного костра:

       от нашего, от ИХ…

          и пусть алеет

        закат —

      а всё продолжится с утра.

 

  И нас тогда никто не пожалеет.

 

      И будет оно грязно, роковó

     неразличимо:

            мы ли, нет ли — гдé здесь…

 

  И мы не пожалеем никого.

   Да-да, мы тоже.

                  Даже не надейтесь.

 

 

 

На смерть Алексея Баталова

 

Бывает… Один умирает, другой… а в сумме, —

расписываюсь в омертвелости, чувств ноль,

ну, умер и умер…

 

                но тут ведь — не просто умер

один человек, а — прощается вновь со мной

советская жизнь:

                однозначно, проект ущербный,

но я ведь её, так уж вышло, продукт и… раб!

я — родом оттуда!

                 И — сам человек пещерный,

всегда любовался на Сашку.

                          Который — прав:

нельзя людей походя стричь под одну гребёнку!

ведь каждый хорош, если не доказал, что плох!

…Машину разбей ты, но не навреди ребёнку!

А прыткость и ушлость нужны лишь при ловле блох…

Таким он везде был…

                    и в роли живого трупа,

и Гогой — на лоне природы, где все свои,

и ловким Тибулом (героя играет труппа),

и даже — ну да же! — надеждой "Большой семьи".

 

Везде одинаков… но не раздражает:

         хода

в то прошлое нет —

      так пускай же сквозь боль зари

сквозь те девять дней одного непростого* года

беспечно, как души, и — вечно

                             летят журавли.

…По-прежнему смотрит на гусевых как на мясо

верховная гниль, и борисы ложатся в грязь,

но

   был (до сегодня) на свете Сашок Румянцев:

посмотришь —

            и снова вдруг хочется жить, борясь…

 

И вот его нет.

              И советского стало меньше

едва ли не вдвое в кондовой моей душе —

единомоментно

               Всё стало вдруг можно!

                            Лень же

себя заставлять быть хорошим, когда уже

тебя, дорогой человек мой, перед глазами

не стало как будто…

                    Придётся принять сие

и — весь этот рынок блошиный,

                           где зав на заме

да раб на рабе…

                и всех накрепко повязали

наукою

     клювом не щёлкать в большой семье.

 

…Да-да, и повязаны и… научились как-то

почти без души…

             без ущерба…

 

          "Урвать — успей!

Себя под Румянцевым чистишь?

                             В тебе нет такта!"

 

…Он умер. Как совесть.

                       И все хороши теперь.

 

15.06.17

 

* Фильм "Девять дней одного года" вышел в 1962 г. — в год Карибского кризиса.

 

 

 

Поэзия упадка

 

Латексный век.

Поэтический фестиваль.

Девушка сходит со сцены — ярка, потна.

Личико в пятнах, улыбка… в душе февраль:

не достучалась до членов жюри она.

 

…Маечка обрисовала богатство форм —

  тема раскрыта, но…

                   Пить бы им простамол!

(Плюс — сообщение падает на смартфон:

  что, мол?

          надеемся, первое место, мол?)

 

Рушится самооценка, как небоскрёб!

 Значит, и не удивительно вообще,

  что по примеру детсадовских рёв-коров

   плачет на первом попавшемся ей плече;

 

плечевладелец — так тот и мечтать не мог:

 чтобы такая богиня — да с ним была!

Вот он и мацает нервно (аж тоже взмок) —

 пользуясь случаем, шансом и бла-бла-бла.

 

…Сальные волосы, юношеские прыщи…

  Шею публично слюнявит ей, хвост трубой…

 

Слышь, молодой, ты другую себе ищи;

 эта, считай, и сейчас уже не с тобой:

чуть успокоится — взглядом шутя пронзит,

 высвободится, и… всё.

        Понеслась, считай,

   звёздочка как бы по кочкам…

                 Судьба — транзит:

     мимо задрота — к Мужчине…

                         чья воля — сталь!

кто обеспечит возможность

                ("Язвя? Терпи:

  тёмные стороны, знаешь ли, есть во всём!")

   освобождённой от быта — писать стихи! —

    чем, по идее, и будет талант… спасён:

     мало способствует жажде творить нужда

      вечно себе зарабатывать на прокорм…

       А супермен —

                сколько надо заплатит, да?

        …Сразу и первое место ей

                              (плюс попкорн).

           Ибо — хотя и не стоят её слезы

            члены жюри —

                  всё же деньги нужны и им:

              хоть на поддержку

                     предстательной железы,

                хоть на бухло

                  (все мы выгадать норовим!)…

 

Ибо ни девушке жизни нет, ни всем нам,

 потным, — без этого опиума-сырца

  общей религии:

                верности детским снам!

 

    Ботоксный век.

                   Силиконовые сердца…

 

 

 

Наваждение

 

Однажды ты…

            очнёшься словно.

 

…Зал полон.

         Лоск и нищету

   ещё равняют вихри слов,

                         но…

     уже переступил черту.

 

И те, что раньше обнимали

 и приглашали, и клялись, —

  сегодня —

         разве что в кошмаре

    готовы видеть…

                Ладно, брысь!

 

…Скажи мне, вещая Сибилла,

  мусолящая микрофон,

зачем у нас с тобой всё было,

 а рядом — некоторым — вон,

не привелось и до сих пор-то

 распробовать почти святой

  вид извращения — и спорта:

   всем наслаждаться —

                    за чертой!

 

Вокалов профессиональных

 полна коробочка… избы-

  читальни,

          курсов ли сценарных…

    мечт измышлений —

                    но и сбыч

 

Акустика чудесна в зале:

 всё-всё, что, локти искусав,

  вы в кулуарах ни сказали б,

   секрет…

        но все — уже в курсáх.

 

Что и вокзал теперь не место

 для сна…

         и поезд наш — туту-уу.

И — лишь могила им невеста! —

 переступившим ту черту.

 

Давай же…

         выйди к микрофону,

  скажи в него святую гнусь,

   и я —

         приму любую форму

     во сне кошмарном…

                    и проснусь,

 

  очнусь! — а всё без изменений

  (всё то же место, тот же век…

    всё тот же —

         тот же! — чудный гений

      полуопущенности век),

и вдруг пойму…

 

             О свет, ты тухнешь:

   на сцене, в зале…

                    Сон, покой…

     А эта ЯВЬ

             возможна тут лишь!!

 

 

         Но ТАМ —

               не будет и такой.

 

 

 

*  *  *

 

Бесполезно тереть одержимому

 идефиксом Вселенской Любви

  про законы природы: мол, живы мы

   потому что дерёмся (лови,

    типа, правду про то, как устроено

     всё на свете)… Он только вздохнёт:

      мол, бывает…

                  мол, вот же херовина

        мол, суров мизантропии гнёт.

 

Ну, и я уж не стану усердствовать,

 убеждать его в чём-то…

                       Зачем! —

   он лепил это тоже от сердца ведь:

    мол, лишь волки грызутся за чернь,

     а зато надо всем —

                      мы в Макдáке ведь

       вот, сидим: умилённые, да?

        Да.

         (Ведь шизикам лучше поддакивать:

          так от них будет меньше вреда.)

 

Нет, конечно, возможно на пальцах всё

 развести:

          мол, любовь для людей —

   просто ширма, за ней — проще цапаться

   (плюс любой, поумнее, злодей,

     её имя используя — Злý пасти

      помогает овец), но…

                         любой

        дурачок — уличаемый в глупости —

         возмутится и — ринется в бой…

 

И поэтому… просто стоúм мы тут.

 Про себя свои мысли таим.

  Грань реальности тянет асимптоту,

   типа, к мифу. (На том и стоим.)

…Так бывает: судьба…

       Не возьмёшь оттель

   шо дают

         (полон чем-то своим) —

     и… замрёшь.

                Перед морем возможностей.

       На молу

                где так тесно двоим.

 

 

 

Деменция

 

Жить — как живётся.

                  Вставать по утрам.

С сумкой колёсной гулять по дворам.

 

…Думали, рано? Пора вот и вам

в детство впадать, как река в океан.

 

Рыться в контейнерах (зря, хоть убей,

 лишь понапрасну пугать голубей).

 

В небо глядеть: не маячит ли Свет…

 

  Нет.

 

"Нет?! Ну тогда — взбаламутить его,

  Сущее это, — вернее всего,

   чтобы — у мстительнейшей из пучин

    быть вечно в памяти!"

 

                   Выпьем?.. Чин-чин.

 

Ум — лишь теряешь, дожив до седин:

нас легион, океан же — один…

 

Ты его — еле смешишь, а не злишь,

 

  лишь.

 

 

 

В мире животных

 

мы слышали про самок богомола,

что после "брачной ночи", как самсу,

устройствами для грубого помола

жестоко выедают мозг самцу

 

мы слышали, что это — словно чих, у

членистоногих некоторых: р-раз —

и всё! — почти любую паучиху

возьмём хотя бы… жизень без прикрас —

она такая: было, р-раз, и нету

 

   и только школьник, азбуку закрыв,

  глазёнками скользит по кабинету

(а после — давит пальцами нарыв)

 

  …уже и с крыши пробовал бросаться,

    а та,

     которой РАДИ это…

        ей

       ник "сальса" —

        тоже в будущем на "сальце"

         менять, пацан…

                      не будучи твоей.

 

  Таков расклад. Пускай под нами стоны

   прилежно издают… пускай не кул

    их вид и нрав, но мы-то… недостойны,

     выходит, даже этаких акул?!

 

…нестройно разевает пасти райот, —

однако, хор… а нам нужна — одна!

   которая пагладит! пастирайет!

 

        но всем чихать на наши письмена!

 

ну, кроме той… которая… одна вот…

 сев у окна… монеткою со дна

  едва мигнёт:

            не в водах, но — со днá вод…

 

     и станет незаметна седина

 

понятно… начались, короче, слюни,

  что дальше?

     впору горшее из детств

   воспеть:

           "я НЕ ЛЮБЛЮ Нью-Йорк в июне"

 

(а там и литератор-амбидекстр

  опишет, как за масками, кивками,

   ужимками, прыжками — бьётся мысль:

    мол, мы за мир ОБЕИМИ руками!

     но чур — за мир без боли!)

 

                 …так займись,

 

              лапуля, сам

 

          (а то ведь вы роитесь,

        творцы идей, а толку-то… труха)

 

    одним из непременных устроительств

 Аналога Стропил — под Жениха!

 

   и будет щастье… горькая картина

 

     дельфины и мокрицы… пёс и код,

      а ключ утерян: вот, не пофартило,

       плюс — целый тихий омут тихих код

 

мы слышали…

           и всеми плавниками

  гребём отсюда, хлюпая в пыли —

   не ведая — очнувшись должниками —

    К КОМУ в итоге воды отошли.

 

 

 

Шоколад

 

Что бывает, когда на болото просыплешь бомбы?

Шоколадного месива море перед тобой!

Не мешало бы встать на колени и — в землю лбом бы…

да не до благодарности: снова свербит та боль

 

за возможность неосуществлённую жить, как братья,

всем кагалом в одном муравейнике, видеть Цель

и… когда моя очередь мелкого забирать, я

отправлялся за ним не на паперть чтоб, а в лицей!

 

Снова бой: отвлекающий как бы манёвр элиты

от их дел теневых по совместному пилежу.

Сколько ни возмущайся, ни жалуйся, ни скули ты,

не поможет… А я — в шоколаде: я в нём лежу!

 

Я лижу его: слизываю… ведь и фотка сына,

и заросшая рожа — всё в этом, пардон, дерьме.

…Брат, откликнись!.. Такая же бурая там трясина

и у вас, на другой стороне?.. Так ползи ко мне

 

да сдавайся: возьму тебя в плен, а уж там… конец-то

неизбежен?!.. Из дыма доносится: "Ты шайтан!" —

"Ну и к чёрту тебя", — ему вторю… как будто детство

и мы просто играем в войну… и цветёт каштан.

 

И жена — не жена, а девчонка, и плод — лишь завязь,

и не брезжит в вихрах ни одна серебристая нить…

Да и я не лежу на боку, шоколадный заяц,

ничего не имея возможности изменить.

 

 

 

Безымянное

 

…а под окнами было футбольное поле,

не рассчитанное на детишек, но мы —

часто до ночи там ошивались! до тьмы!

…То ли взрослых желающих не было, что ли? —

кроме парочки…

 

Вот, по воротам мы бьём,

подгребают: "А ну, пасанú, голубок", — и…

 

они были для нас — без булды, полубоги

в неказистом величии Жеста своём.

 

Всё на публику, факт! — это ясно и детям,

но… ведь искренне же наслаждение тем,

что — вот дядьки, которым достаточно тем

и без нас — и не ищут, куда себя деть им,

 

но, однако, снисходят: "Давайте, народ…", —

разбивают на горе-команды, и тоже —

как заправские мы — наши пасы итожа,

хищно целятся в голую раму ворот…

 

Это годы спустя понимаешь: наколки,

как и майки, и треники, — признак того,

что, когда не с детьми ты — вернее всего,

либо пьёшь, либо спишь на обшарпанной койке.

 

Лишь на горе-романтика действует шарм

уголовных манер, кадровик не оценит…

 

На душе тяжело, ни кровинки в лице нет

(ибо не на что)… что ж говорить по душам! —

лучше мячик гонять, помыкать мелюзгой

и — оттаивать от восхищённого взгляда

карапуза, который по стилю наряда

не способен понять:

                   полубог-то — изгой.

 

Лучше бить, без разбору! —

    до той темноты,

   где не видно, попал ли, дурак, по воротам,

  мазанул ли…

      Скрывается за поворотом

та судьба, что любому подходит! — но ты

 это ты…

 

И поэтому — просто дружи с ней:

 по-мальчишески…

     "Вейся в ночи, ворожи,

   по-любому — любые приму виражи:

не от самой хорошей, но всё-таки — жизни!"

 

…Дядя Коля, не так ли?.. и дядя Семён…

или нет… Позабылось. Назвать бы и рад, но…

 

"Просто помни то поле под окнами, ладно?

  И не надо имён."

 

 

 

Обращение к женщинам

 

Зачем вы гладите бельё?

 

Его же ведь НИКТО НЕ ВИДИТ!

 

(А скоро вечер… Дочка выйдет

  гулять — вовсю беря своё

   но вы не сможете.)

          …К чему

  такие жертвы?

   Ни к чему же:

  жрать лёжа снова будет муж и —

ронять на ситец ветчину.

 

…Одежду — понял бы ещё,

все эти юбки, кардиганы,

 а так…

       Заклятого врага мы

   едва ли так же горячо,

    как эту глажку, презираем,

     и что же!

              С раннего утра

       вы с утюгом:

                пора, пора…

         и —

      жжёте с раннего утра им

   весь этот якобы сатин

и шёлк искусственный… плюс та же

 заботливость — о трикотаже…

 

   И так — до самых до седин.

 

     А ведь умнее во сто крат

      и дальновиднее бы было,

       найдя красивого дебила,

        с ним до утра творить разврат

 

      Но нет, вы гладите бельё,

       и плачет небо, наблюдая,

        как женщина немолодая

        (как и девчонка, ё-моё!)

          несёт покорно гнёт ярма

           традиционного маразма.

 

 

 "Ну я просил же МНОГО РАЗ, ма

 

                 НЕ НАДО, ма."

 

 

 

На затопляемой территории

 

Приехали на теплоходе

(устроилось всё само),

и друг говорит: "Ну, вроде

тут как бы мое позьмо."

 

Приветливая хибара,

а рядом — камыш и пирс…

И после мирского бала

так утренне — хоть топись!

 

Но небо, как воды, тало,

притоплено чувство всклень.

И всё, что меня достало,

уже и припомнить лень.

 

Налей кофейку, Серёга.

…Покойно…

Однако мы ж

не трупы! и ты сберёг (а

от города скрыл камыш)

всё лучшее, что имеется

в пейзаже, который смыт

ветрами…

 

И — мелет мельница,

пока тот камыш шумит.

 

09.08.17, возле деревни Красный Яр

 

 

 

1993 год

 

Где-то под Дóрохово — помогал строить дом

папе невесты:

в семью их, как гад, заполз, и…

брёвна таская на пáру с большим трудом,

ладили всё же венец за венцом…

А после —

сало, картошка, яичница и т. д.

…Спирта "зятьку":

выпить чистого — не зассыт ли?

 

А в это время любимая чёрт-те-где

с местным каким-то гоняла на мотоцикле.