Саша Чекалов

 

2015

 

 

 

Праздник

 

Сейчас Рождество, и соседи мои опять,

я сквозь перекрытия слышу, вовсю гуляют, —

горды тем, что не довелось никого распять

(бухих почему-то подобное окрыляет!)…

 

Читаю объявы, привычно застыв в тоске,

бессильно раскинув по покрывалу лапы…

 

Я тоже бы отдал "крысиную клетку в Москве" —

когда б хоть какая ещё у меня была бы!

 

 

Я тоже… да всё, что угодно! — пока не остыл,

пока в этих чёртовых пороховницах есть порох,

однако… для этого надо бы крепкий тыл.

 

(А истину — пусть вон соседи рождают в спорах.)

 

…Я "тоже"… Вот корень ошибки.

Вот самый ад.

 

…Всё глупые сказки, — огонь ли какой, круги ли…

А суть… Ты не будешь ни счастлив, ни просто рад,

пока не разведаешь, как там они, другие.

 

 

Я продал бы — тоже! — "поместье", славянский шкаф,

ненужное что-нибудь, в общем… и — "для тебя лишь"

потом добивался бы… разве что отыскав

сперва нечто главное

(то, что всегда теряешь).

 

 

…Соседи — готовы: затихли. Надолго ли? Ах…

Хотелось бы… Я бы спросил, да, боюсь, опасно:

проснувшись, распнёт коллективный их голиаф

любого давида. (Спасибо, что щас не Пасха.)

 

Я отдал бы тоже всё даром! — когда б весна

была года этак двухтысячного… и мова

лилась безмятежно б… и пресса была б честна…

 

(И свитер, и обувь размера тридцать седьмого.)

 

 

Ну просто какой-то тунец… Если праздник, тó

народ мой великий привык широко гулять, и —

вот честно (хотя не поверит, боюсь, никто),

взрывают петарды под окнами эти люди!

 

В одном месте смолкло — немедленно началось

в другом, лишь немного подальше…

 

 

Усни, малыш, но

команды расслабиться не было… Это Зло-с.

Тебе его будет и видно, боюсь, и слышно

всю жизнь…

и всю смерть,

и всю вечность…

 

И этот сон…

боюсь, у тебя он последний в краю метелей,

где каждый опасен,

                  виновен

                         и вот… спасён

 

 

(но счастье — удел безнадёжно глухой тетери).

 

07.01.15, г. М

 

 

 

*  *  *

 

Детина спит… а мама — щи палит,

треща о новостях (на то и скайп), и…

ну да, ну да, такой вот неолит, —

пускай так и останется!

Пускай бы…

когда бы не взросления закон:

"Илюшенька, вставай… Иди, родимый.

…То колокол звонит — узнай, по ком…

и материнский труд вознагради мой!" —

но

только не сегодня…

Во дворе

настолько ладно птичка птичке вторит

и снег искрится на пустом ведре,

что, кажется, она того не стоит, —

вся эта… "Катастрофа? Ах-ха-ха,

да пóлно… Ваш роман — не о Пилате ль?"…

 

 

Детина спит. Никто не без греха

настолько, чтоб стянуть его с полатей.

 

07.01.15, г. М

 

 

 

Красивая девочка

 

В небыли дощатых тротуаров,

некогда раскидистых садов

и китайских розовых товаров

как вершины праведных трудов,

 

начитавшись в отрочестве Грина,

выросла с надеждою… и вот —

девочка, домашня и старинна,

в безымянном городе живёт.

 

Всё так тонко… как же не порваться! —

дымке, флёру, разовым мечтам…

Кажется, вот-вот начнёт сбываться?

Снится, что чуть-чуть ещё — и там?

 

…Будь он, этот путь, совсем бесплоден.

Будь он, этот Грей, дурак и скот.

…Будь ты даже худшей из уродин

всё равно: идут на годом год.

 

Рябью синих ниток на бедре суть

проступает, сетью — так и не

становясь… Хотя бы раз отрезать

узы — от узоров на стене!

 

И остаться в детстве, в самом прошлом,

глупенькой Ассолью, целью стад…

ибо тут — и рай навеки прожран,

и для пекла духу не хватат.

 

28.01.15, г. М

 

 

 

Видится!

 

…Да, несомненно: кажется, уже

совсем, как говорится… И, конечно,

скребут порою кошки на душе,

но —

в общем-то, по большей части, нежно.

 

Да, тонус рад любому костылю:

пейзажи, встречи…

              пусть оно и пресно…

     А кошкам я соломки подстелю, —

вот самое проверенное средство.

 

А вы (и вы) — за эту болтовню —

ну, в самом деле, что, не извините?

 

Льщу вновь себя надеждой…

не виню

за то, что лишь кошачий наполнитель

по всем углам валяется в мешках

  и снег не свеж

    и лёд какой-то ломкий

 

и лишь одна соломинка в руках…

И —

как тут подстелить себе соломки?!

 

 

…КамАЗ —

не больше крупного жука…

Картинно мимо горнего балкона

плывут над миром ломтики бекона

в оливковом сиянии желтка.

 

…Казалось бы, от Музыки ушёл и —

взамен нашёл, как говорится, стих…

 

Но вот — на расстоянии —

                  большое,

                огромное!

 

             и голод… вдруг утих.

 

31.01.15

 

 

 

Меннерс-младший

 

Золотой пейзаж побережий:

остро чуешь песок, босой…

и всё реже, увы, всё реже

вспоминается та Ассоль.

 

Облака громоздятся в небе,

расстилается мир у ног,

нету сил помышлять о гневе:

"Наслаждайся мечтой, сынок".

 

Одинокий алеет парус,

тронут кистью сырой зари…

Просыпаюсь ли? Просыпаюсь…

но — пускаю вновь пузыри

нежно радужные —

на ветер!

 

В горле ком, хорошо знаком:

ветер умер — но не ответил,

лишь бессильно обдал песком.

 

Папа-папа… Парáм-парáра…

Перековываем мечты

на бессмысленные орала

у неровной морской черты.

 

И ложится прибой под ноги,

квинтэссенция! самый сок! —

и в безвременье, одиноки,

просыпаемся…

              как песок.

 

 

 

Вечер вторника

 

К чЁрту рай: мне на планете люлей милей.

…Ради воскресного отдыха и посты не

выставлены у источающего елей

центра вселенной — воронки среди пустыни…

 

Весь понедельник истрачен на миражи,

на подготовку к тому, чему нет названий…

Впрочем, опять — ворожи тут, не ворожи,

кончится резким: "Не надо сюда названи…" —

 

и неизбежным отбоем, отсёкшим "-вать"…

И — предсказуемым утром: не белым-белым,

но перламутровым… Надо бы с чем-то рвать

людям —

да ведь и без этого хватит дел им,

раз уж идеи, одна за другой, в тираж

выйти должны… Словно синяя голубица,

тает над маревом очередной мираж.

 

"Может, обсудим?" — "Команда была отбиться!"

 

Спи. То, что выглядит, как основная злость

как бы охранников мира сего — всего лишь

ужас неясности: точно ли обошлось?

Разум кипит — если долго его неволишь.

 

Трубка гудит монотонно… Пора понять,

сколько бы зря ни марали листы/холсты мы,

главное правило жизни — не нам менять.

Святы места? Оставаться должны пустыми.

 

Всё. На вопросы — ответит любой амбал

(мол, паруса наши алы — и "все там будем")…

Тонет корабль… и с него — не сбежать на бал

маленьким

(как и надежды их),

типа, людям.

 

 

 

Акромегал

 

Какой-то идеал расхристанный лежит в растерзанной постели,

а вот — экскурсовод с туристами… А вот — смываются недели

метелями… Не гений — гениев суммированный некий образ:

на всех один (ведь рядом тени их, и каждый — в общее родство врос).

 

 

"Любуюсь отражённым ликом у чужого зеркала… Не звал нас,

и всё же — лишь ему, великому, за нашу интертекстуальность

посмертное спасибо… Кости все уже изломаны под мясом, —

и нет опоры в хищном космосе… и — всё же баснями кормя сам

себя —

       себя же в каждом хаме я и в каждом школьнике прыщавом

узнáю, затаив дыхание… Ну вот и камень, и праща вам, —

мечите… обвиняйте в серости и в том, что форменный индюк, а…

ведь я надеялся, как всé, расти! — но вышло… вот…"

 

 

И век-жадюга

не даст теперь и мига лишнего ("Что голод! — тьфу… Была мечта бы —

и непременно утолишь его!"), чтоб оправдать твои масштабы.

 

 

…Пигмеи — трогают руками всё. Гид возмущён: "Ну сколько раз вам…", —

а вы…

       "Мы даже не ругаемся в посмертии пустом и праздном,

поскольку… Честно, много надо ли нам, голиафам, от давидов!

а им… чего уж там, — от падали…"

                                   (Кто ценит предков родовитых!)

 

…Какой-то идиот в манжетиках, собой заполнив — в виде казни

для честолюбцев ("Это ж этика!") — хрен знает сколько тех вакансий,

что так желанны для взыскующих… э-э… толики посмертной славы! —

способен укрепить тоску лишь их…

 

А впрочем, ладно.

Вирши слабы.

 

Не ты, не он, не я — а ктó-то там лежит, как камень на панели,

и делится заёмным опытом ("Чтоб мы хоть децил поумнели!"):

и нежизнеспособный (вследствие… э-э… не соображу чего-то…),

и — столь великий, что,

                       как лезвие,

                                  дрожит

                                        фальцет

                                               экскурсовода.

 

 

 

Пионерское героическое

 

То платил настоящим тягло,

то вдруг с будущим порывал…

Только тянет любого дятла

на свой собственный перевал,

 

где на скатерти трупны пятна,

и расчёской заложен Фет,

и солдатиками стоят на

пыльных полках кульки конфет.

 

…Потому голубям и крошим

свежей булки почти что треть

и, заискивая пред прошлым,

не даём ему прогореть,

 

что не знаем иного счастья,

кроме шёпота тет-а-тет,

а в подкорке зудит (мол, щас я)

олимпийских колец кастет.

 

 

 

Печенье

 

Дурацкого печенья пару штук

доесть, а после — прыгнуть с парашютом! —

чтоб сердце, будто лопасти, тук-тук…

 

Спуститься бы на землю, парашют, —

и больше у тебя не попрошу там

ни лёгкости, ни новой ноши… Ой!

 

…Всё стихло.

             Будто утро…

                        снег, сочельник…

 

"Земля! Земля!.. Ты что, как неживой?" —

трепещет шёлк улыбкой ножевой,

но всё…

И застит небо вкус печенек.

 

 

 

Чужие

 

Что нам делать, когда доделала,

всё, подохнув, сама земля

и от дерева, глянь, до дерева

зеленея, плодится тля?

 

Нет больших дел — займёмся малыми,

несводимые полюса:

на рассвете — любые алыми

людям кажутся паруса.

 

Да, но мы-то — на лёгком катере —

прямо к рифме… ах, нет же, стоп!

…На рассвете ли, на закате ли…

В небо пальцем, а новость — в топ.

 

…Хором ахнет и встанет óбщина…

и — все выплачет очи мать…

 

Что нам делать, когда всё кончено?!

..................................

 

Начинать.

 

 

 

*  *  *

 

В круговороте тёрок о сантехнике

и планов посетить ЕИРЦ

пытаются укрыться неврастеники

от ясности… которая в ларце

коробки черепной, яйцеобразная,

ждёт шанса подменить мою судьбу!

 

И — знаю же, что дёргаюсь напрасно я,

но "это жизнь". И счастье ещё бу

 

 

 

*  *  *

 

Полработы не стоит показывать никому:

ни канву, ни наброски… ни главное, ни кайму…

Всё равно, в безразличии к внешнему лоску, ты

всё на тряпки порвёшь — и нарежешься в лоскуты —

 

или нет, будешь трезвым сидеть и ломать в руках

корешок фолианта… себя выражать в рывках, —

расточать потихоньку… по слову, по букве, по

 чайной ложке — как нам завещал ещё Эдгар По

(помнишь это: колодец и маятник? жук — и клад?)

 

Мир — оклад, а икона — лишь ты: неумыт, патлат.

 

…Говоришь, настоящий индеец? Даёшь потлач!

 

Вопрошаешь, куда же всё делось?

                                  Ну что ж, поплачь…

 

Но сквозь слёзы, сквозь годы — пожалуйста, впереди,

не одни только ножницы с ветошью разгляди,

а — конечную стадию (шаг и — мгновенье, стой!)…

 

Ибо что этот мир — без заветной работы той.

 

 

 

*  *  *

 

Не мыслю в плоскости "ещё"…

                        но я

           хочу ответа для себя:

       допустим, юность возвращённая…

   нововведения Собя…

ах, нет, пусть катится политика! —

  всё тот же лжесоветский рай

(взмывайте, дескать, и — парите-ка!

   ну! айн, цвай, драй!)…

 

ручные потные эспандеры,

заказ, со сроками цейтнот,

сквозь зубы шёпот: "Ну и падлы вы!"…

семь ярких красок/ горьких нот…

в траве, в деревне, морок яблочный,

сквозняк, что пью, едва терпя…

зачем мне весь порядок явочный,

 раз нет тебя!

 

…Имбирные тугие пряники,

соломка, грёзы, вечный бой…

я всё, спросонья деревянненький,

отдам за полный страсти твой

   напор!

     …И Блок, и Ходасевич сам

   себе… И крик во мне, и тишь…

Не струшу, если вдруг рассердишься!

 

   Но ты — грустишь…

 

 

 

моб

 

зов бездны… бывшие призы

в помойной луже отразив,

я чую: и её призыв,

и — мой призыв:

 

опять состав, опять перрон,

мульты гражданских оборон,

кресты ворон… "а ну-ка стой!"

…салют культёй…

 

во глубине ["захлопни рот!"]

не золотых, но тоже рот

я необыкновенно крот

я — адски крот!

 

завис начальничком над ней

в застывшей пене простыней…

но сквозь мечты — культЫ всех вуд

меня зовут!

 

я знаю, нам не по пути,

но ведь не смыться, не уйти…

зовут — на смéрть

   ["опять?! ну вот…"]

  не на живот,

 

а тут — альков… и ты… и я

лгу влажной толще одеял,

что скроюсь, ужасом сочась…

что — вот, сейчас…

зароюсь?

         ах, наоборот:

отрину гнёт пустых пород;

вперёд и вверх (как будто стерх)

уйду в народ…

 

шоб, утонув в его пластах,

услышать это трах-тах-тах

и — брюхо вывалив {"на, рэжь!"} —

увидеть флеш…

 

"какой-то треш"? захлопни пасть.

 

…тут в омут главное упасть,

а там — хоть чайником зовись! —

вперёд… и ввысь…

 

 

 

*  *  *

 

"Тай-тай, налетай…", —

            будто в детстве, несётся

опять со двора — и, судьбой опалён,

не в силах ты, множитель пятен на солнце,

разрушить наш… Китеж?

                     Ну да, Вавилон.

 

Играет листва в невесомой оправе

  омытого дождиком летнего дня;

лекарство — примешивается к отраве

  и… мало-помалу, но лечит меня.

 

Под солнцем — и мысли мороженым тают,

 и ветер надежды крепчает, поди,

  и птицами дети играть налетают,

   а ты… "Не играй. На колени пади

 

и просто поплачь, — ничего, полегчает

 от искренности!"… Как бы выход нарыв,

  крот щурится… думая: "Ветер крепчает", —

   а это… всего лишь прорвался нарыв…

 

 

 

*  *  *

 

Тебе кажется, время то ставит препоны, то

вдруг подастся — и рушишься в бездну, не зная броду?

Так и есть… Проникая всё дальше в неясно что —

то одну, то другую проходим насквозь породу.

То базальт, то песчаник… то туф, то опять базальт…

То вдруг холод пещер, то от мантии — волны жара…

 

Нам обнять бы друг дружку скорее (к чему базлать!) —

но ведь будто на разных концах мы земного шара.

 

Всё копаемся, будто в песочницах: ты в своей,

я — в своей… Воля-волюшка! Наглая, как синица,

прямо в руки ты просишься: "Вот я! Хватай скорей!"…

А покой — он журавль… Он действительно только снится.

 

Терриконы всё выше, а шахты всё глубже, но —

ближе стать не дано…

                       И попробуй тут разберись-ка…

 

А безвременье — тоже отдушиной снабжено:

 чтоб любой беспородный пернатый дышал без риска.

 

 

 

*  *  *

 

Не шелохнётся лист газетный на кровати,

когда на нём я вновь накрою свой обед:

пяток идей — и чай, добытый в автомате…

"But is it quite enough for Genius?" —

"You bet."

 

Ночь, улица, — стучу по клавишам, — аптека

Фонарь вот упустил — но вставлю, не беда.

А Джиниус-то всё ж удобней Лоджитека, —

и скроллинг так хорош, что можно без вреда

для чувства и ума всё промотать за вечер:

старушку в шушуне и облако в штанах,

космическую тьму и холод человечий, —

охота бы нашлась! — а я… аскет? монах?

 

О нет, поэт и всё. Не думаю о прозе.

Мой холодильник пуст, мой вечер тих и мглист.

И бьётся мысль о лёд, как рыбка на морозе,

но больше нет идей! —

 

                      и лишь газетный лист…

 

 

 

*  *  *

 

Вольно гуляет ветер,

слава лихой поре!

Лучшая вещь на свете —

войны… что во дворе.

Взад и вперёд ватагу

снова влечёт игра!

Дети идут в атаку,

дети кричат ура…

 

Взрослым уже слабó так.

С кучей… уже внучат! —

взрослые все в заботах,

чаще они молчат…

   или бурчат:

              "Уймись ты!

…Время такое, что

  празднуют пессимисты

   в нашем-то шапито:

стали вдруг все их мысли,

  все их дурные сны —

    явью…

  О компромиссе

думать бы мы должны!

…Отдых не вечен летний:

ВЗРОСЛОЙ войной, мальчиш,

 пахнет…

  Совершеннолетний?

   Там вот и покричишь…"

 

Что с них возьмёшь, ослабших!

Яд уже в уши влит…

Пшик? Но любого ослá пшик

 с лёгкостью впечатлит! —

плюс на устах, поймите,

 гнусной поры печать…

 

  "Ну его, этот митинг!"

 

…Дети. Пора кормить их…

   Чтобы… не отвечать.

 

 

 

*  *  *

 

А вот и бабье лето:

не солнце-в-вышине ль

подобием омлета

пятнает туч шинель?!

 

Не майские ли грозы —

по-тютчевски, как встарь, —

все разогнав морозы,

вернули нам сентябрь?!

 

Ах, нет. Волнуя люто

(хотя чудес не жди),

то с грохотом салюта

мешаются дожди:

 

День города… и вечер,

избыт опять, изжит…

 

И пёс по-человечьи

от ужаса дрожит.

 

 

 

Местное время

 

Сейчас 12:28.

 

(Побрился. Гладок, чист и свеж.

Снаружи в окна смотрит осень, —

 о нет, она не из невеж, —

украдкой, лишь бы не тревожить:

а вдруг тут жизнь опять бурлит…

Откуда знать ей, каковó жить,

 когда вокруг палеолит

  и рыщут полчища чудовищ!

 

 Она такой — была всегда:

следила, что ты там готовишь,

 дышала на стекло, седа, —

и, пробовавшему рассесться,

тебе вдруг делались слышны

 набатные удары сердца,

  зовущие из-за стены

туда, где свежесть с чистотою…

 чтоб пасть на землю перед ней

  и клясться: "Я тебя не стою!" —

   на вечно юном склоне дней.

 

…Ну-ну, не надо… Важно то лишь,

  что сохраняет, не следя,

 и не твердит: "Конечно, стоишь!" —

но укрывает от дождя.

 

Мой милый дом… В любой игрé пасть

 мы можем низко… но внизу —

  земля. И я в родную крепость

   всегда на пузе приползу, —

ну что поделаешь, раз выпал

 такой же жребий, как и всем…

  хотя —

         не мой ведь это выбор!)

 

…А, нет, 12:27.

 

 

 

Снежная Галатея

 

Чего-то белого под вечер,

гляди, нападало с небес! —

давай же, вновь попутай, бес:

проси, чтоб я очеловечил

какой-то образ неземной,

слепивши что-то вроде феи,

и — приумножь мои трофеи…

вновь посмеявшись надо мной.

 

Тебе и гадить-то не надо:

дождись, когда придёт тепло,

потом капели канонада…

Глядишь, оно и потекло, —

всё, что, стараясь и потея,

слепил, дурак, ещё вчера

(на то они и вечера)…

 

Прощай, родная Галатея.

 

Я знаю цену красоте.

…Бывает, вываяешь что-то,

а после взглянешь, и — зевота…

 

Я — знаю цену красоте.

 

Она… в победе над соблазном

 уютно жить вчерашним днём!

 

…Шедевр исчез?

                И что!

                      Начнём

  опять корпеть над безобразным.

Потом, возможно, подбирать

 к нему доступный массам бисер…

глядишь, и выйдет зашибись, и,

 реально, вечно повторять

  не так уж и зазорно! —

                       ибо

        иные муки слаще нег

 и — либо сам растаешь, либо…

всё вновь отдашь за этот снег.

 

 

 

*  *  *

 

Никому не желал бы сегодня быть

Ломоносовым или же Тредиаковским:

что писать — если время витрины бить

ранним утречком,

свежим, новомосковским!

 

Время сева иссякло. Все о своём,

о насущном болтают, — не вставишь в оду.

Годы строятся в очередь на приём

к обнажившему сущность Трубопроводу.

 

Что писать? То сценарии (через "ять"),

то доносы… Уж лучше взять чипсы, портер

и уж как-нибудь в тамбуре достоять:

всё равно эту борозду нам испортил

 старый поезд, идущий куда-то вбок;

фишку снова рубить не желаем! — ради

 гармоничного спутывания в клубок…

 

Всё путём, будто в детской моей тетради:

снова вместо мечты — духовой оркестр,

а лояльность канает за честь и совесть —

и опять актуально словцо "окрест"…

В общем,

        если порыться —

                       в России ВСЁ есть.

 

И лицо своё (как же нам без лица!)…

…Потеряли?

Найдём… Ну ведь было вроде?!

  А, не важно…

              Дочитана до конца

книжка СЭВа в гайдаровском переводе.

 

Скоро в детство впаду: интересно всё ж…

Будто спишь

        (вечно снится последний бой мне, —

  нет конца этой бойне!)…

                         плакат несёшь

(негодующий: нет, мол, нейтронной бомбе)…

ешь и пьёшь — то, что требуют есть и пить,

ходишь в шумный бассейн, отравляясь хлоркой…

 

Никому б не желал я сегодня быть

даже Пабло Нерудой, не то что Лоркой:

воспевать нужно прошлое, не мечту;

возвещать нужно битвы, а не союзы.

 

…Вечный бой! — вечно снится, что я смету

    что-то тёмное, пыльное… Рвутся узы,

     раздвигаются вбок горизонты, даль

      разворачивается замшелым свитком,

       вон и солнышко, ржавое, как медаль…

 

Думал, будет ромком, — оказалось, ситком:

что ни новость —

                на холоде, на жаре,

 ночью, днём,

          враг ли, свой ли —

                           тут каждый клоун.

 

…Поскользнись на банановой кобуре —

   и усни,

       мамой-родиной зацелован,

 вечным сном… потому что, когда ты труп,

  это явно обходится всем дешевле!

 

…Не въезжают поэты в систему труб, —

 лишь Азимов,

               и Саймак,

                          и Кларк,

                                    и Шекли…

но не Бредбери, нет!

                     Ни Уэллс, ни Верн.

Те романтики слишком… безумцы слишком.

 

Никому б…

 

            Тот по жизни благословен,

кто остаться сумел ни к каким делишкам

 не причастным!

              …Присел в уголке, как бомж,

а мороз, как волчок, за бочок кусает,

и… хоть вдребезги лоб себе расшибёшь,

 не поможет:

             ни смысла тут, ни конца нет.

 

 

 

Перед выходом на Сенатскую

(посвящение декабристам)

 

Зябкий ветер так ласково белое что-то полощет! —

удав засмотрелся…

 

Эти кролики — стоят того, чтобы выйти на площадь,

 зад выдрав из кресла?

 

…Может, завтра они, вдохновлённые нашим примером,

  орлами взовьются,

 и — покажут себя, и… уютнее станет в тюрьме нам

                               от чувства союза?

 

…Вечер… Белые ленточки не гарантируют лучших

                                 наличие качеств…

 

Эти овцы —

           не стоят того, чтобы мокли мы в лужах,

 когда к нам поскачут

        псы режима…

                Не важно —

                        раз выбрали этот сюжет мы.

 

 Ну что, завтра в девять?

 

…Это стадо — не стоит того, чтобы шли мы на жертвы…

   но что ещё делать?!

 

 

 

Полынь

 

Ну время такое… Обдумывать надо тщательней

все планы, поездки, контакты, мечты, расходы…

и — снизить бы амортизацию выключателей:

дремать целый день (без особой на то охоты),

 а то и сбежать!

              …Вон, мигает в осеннем небе нам

  звезда-полынья, омут-око, маяк раскола, —

да чёрт с ними, с тем мегаполисом фешенебельным

 и всеми посёлками имени воровскóго, —

  пора удирать!

 

             …Но палатка давно уж отдана

знакомой на время (а значит, считай, с концами),

и тощий бюджет не потянет уже расхода на

  романтику бегства от мира.

                          …"Решайте сами!" —

орёт телевизор соседский: у них ток-шоу там,

они там хозяева жизни своей…

                             Звезда же —

  мигает, мигает…

                 пора уже, мол, — так шó вы там?

 

    И… мне перед ней уже как-то неловко даже.

 

 

 

Рабское

 

Снова вокруг то же гиблое дно, вот те на.

Как дежавю.

 

Нет, не для жизни придумана наша страна.

Но — доживу…

 

Пусть он наложит на всё свои руки быстрей,

мудрый народ! —

тем больше шансов тебе поступить, менестрель,

наоборот.

 

В том мало чести, не спорю… и проку-то нет

быть за врага! —

собственно, как и для почестей или монет

брать за рога

подлое время… Однажды раздавит судьба

всю эту рать.

 

Главное, если тебя превратили в раба,

не умирать:

 

рано ли, поздно ли, а устремляется дух

общества ввысь, —

путь лишь один, выбирать не придётся из двух…

только прорвись!

 

Просто дождись, и всё сбудется… Ну а пока —

снова совок:

пыль заметать, — ведь поднимут её облака

марши сапог.

 

…Старая песня: хлебнули свободы, и стоп, —

"здесь вам не тут"…

Каждому место найдётся в цепи гекатомб, —

всех заметут.

 

Враг — он везде! (И надеется мудрый наш царь

на новый РАПП!)

 

…Нет уж, хотя бы на лире свободно бряцай —

раз уж ты раб.

 

Снова вокруг те же мифы — и страхи всё те ж!

Ненависть — та ж!

…Тянешься ввысь? Но расценивают как мятеж

новый этаж:

враг — это те кто не с нами

(и значит весь мир

снова в тени).

 

…Да, мы рабы, но… изменится всё, чёрт возьми!

 

Лишь дотяни.

 

 

 

Травоядие

 

Вы вместе с ней…

              Она твой берег.

Твой путь, и омут, и оплот…

 и тем не менее — не верит,

когда грызёшь ты корнеплод.

 Она считает, это игры,

позёрство в битве за чины!

И ей — гораздо ближе тигры:

 "Безжалостны, зато честны."

 

А ты…

       хороший, не мерзавец…

Не Менделеев/Пирогов,

а просто так, безвестный заяц,

 копыт лишённый и рогов, —

  не говоря уж о когтях там…

Ей мало в этом толку, брат! —

не в масть ручным её котятам

весь этот "зелен-виноград".

 

Диета — может повторяться,

 но, обруч талией вертя,

над темой вегетарианства

 она смеётся, как дитя!

Не надо тут юлить и мяться, —

скажи уж прямо, хоть себе:

всегда ей нужно было мясо

 в её судьбе.

 

 

…Как жили вы,

            страна и ты, брат,

 сейчас не помнит молодёжь…

Она ждала, что цели стибрят,

а ты — что средства не найдёшь.

Нет, не был ни Леонкавалло,

 ни Ковалём… зато она

и план по валу-то ковала,

как будто вечно шла война!

 

Она, земля твоя, так видит:

окружена врагов кольцом,

всегда одна… и вы не рвите

 ту фотографию с Отцом

в усах и кителе победном

 из цепких рук её!

               …Протест —

  как дань

        всем порченым обедням!

 

…Осип от горестей истец —

 и судьи скисли в кулуарах,

  не зная, как же… если не…

 

Ни Пуришкевич, ни Уваров, —

ты лишь балласт в её войне.

Ни Хиль, ни Даль.

               "Кусок дебила"…

      Да и она уже не та…

 "А что кого-то там убила —

     всё лгут!

             …Давно уже сыта

по горло этой канителью…"

 И хищнический тот инстинкт,

  казённой вытеснен постелью…

 

Но дай пожрать, тогда простит, —

 "Хоть ломтик пушечного!"

 

                    …Выйди

и — сгинь уж тоже, вместе с ней:

 увы, ни Осип,

  ни Овидий…

   ни царь Эней.

 

 

 

Деньрожденческие пожелания

 

Приди, в гостях побудь немного.

 

Метнись этюдом Дебюсси,

как балерина, одноного

и — мандаринов принеси! —

побольше, будто символ жатвы

 и новогоднего тепла

(когда зайчат и медвежат мы

 в мечтах лелеем у стола)…

 

Войди лучом зари бездомной

и — будь как дома… до тех пор,

 пока закат не вспыхнет домной,

  затмившей лунный семафор.

Откуда-нибудь, если можно,

 конфет каких-нибудь кило

  достань, пожалуйста:

                     всё сложно,

    а кушать хочется зело!

 

Будь — как во сне…

                 то почве дочкой,

  то камню ящеркой… пока

   пускается бездонной бочкой

    всё наше время с молотка.

Будь Сандрильоной — перебравшей

 мешки гороха! — и её

  большой семьёй… и нашей Рашей,

   презревшей общество своё,

    чтоб упорхнуть…

                   не на Таити,

 но тоже… в общем, никуда…

где лишь невидимые нити

 и несъедобная еда;

нерукотворные полотна

 и всё насущное хэнд-мэйд…

 

Земля — возможностей оплот, но,

 увы, никто не Архимед…

 

а ты — будь им! и Леонардо!

 Мари Кюри и Жоржем Санд…

Четыре года (если надо) —

 и расцветёт вишнёвый сад,

будь умницей… и Нэнси Спанджен!

 И кем-нибудь ещё, окей?

А нет, так притащи мне спаржи

 незнамо сколько и откель.

 

(Изменятся черты мечты, и —

чижёлых, как ни посмотри,

мелькнут ежа сорок четыре,

чесночных зуба тридцать три,

все двадцать два несчастья сразу —

и все одиннадцать друзей…

и, не окончив эту фразу,

я затащу тебя в музей

всего! — и времени, и места…)

 

Особо много сил не трать, —

 купи, что будет там иметься…

 

   хотя б чего-нибудь пожрать! —

Капусты, может быть, брюссельской…

 

  и всё,

        спадёт печали гнёт! —

 и в тишине, почти что сельской,

  покой на сердце прикорнёт.

 

 

 

*  *  *

 

…Пётр? Уже не велик. Он, пыхтя и сипя,

вязнет в уйме арапов…

 

Жизнь — она протащила меня сквозь себя,

лишь слегка поцарапав.

Пронесла — и оставила вёсла сушить

на пустынном и… Невском? —

вообще не проспекте… И вся волчья shitь

воет рядом… а не с кем.

 

Не с кем песню допеть, — как иная звала

 песня в зале киношном.

 

(Про врагов вообще я молчу… Зеркала —

  уж давно острый нож нам:

 отражается в них — ну такой сонный жир,

  ну такая слоновость,

   что не только не биться, а… будто не жил!

 

"Впрочем, это давно вас

  тьмой сомнений не морщит, — уныния нет:

   вы — «сидите в планшетах»…")

 

Но и не с кем делить пару стёртых монет, —

 что ж тепло на душе так?

 

Потому что — собóй занимается рать:

 делит гибель… Вот так ты

  и споткнёшься:

  "А, собственно, что мне терять!" —

    под последние такты:

     под удары колёс… и покинешь метро,

      и на улицу выйдешь,

       там потомок арапа уж вынул перо

        где-то рядом… "А вы где ж?"

 

В паре метров от Вечности… Не табаком

 пахнет утро, но кофа, —

И всё крутится, вертится маленький ком…

 

                         как на палочке Коха.

 

 

 

*  *  *

 

Ненастье, ненастье…Тоскливый лай

ничейных собак, что, себе не веря,

предчувствуют близость… Пандорин ларь —

и рвущегося вон оттуда Зверя.

 

Жестокая скука… но и мороз,

и вихрь —

вылизывающий лица

с такой беспощадностью, что до слёз

желаешь ты в топке испепелиться.

 

И — улицы, улицы всей страны,

что в эту предпраздничную неделю

вновь вынужденно столь людей полны,

что, глядя на них, я глазам не верю:

и нашего главного э… столпа,

и — самого нищего из бездомных, —

всех выковала на ходу толпа,

вот эта, в невидимых миру домнах,

 и что!

         Шевели-ка (и будь прочней!)

         поршнями…

               Покá рыбка думает, кóрм чей,

          ты время ничейное жри в корчме —

        упорно, как некий великий кормчий:

судьбу ведь, как сочного порося,

 ни с кем не разделишь… От жира светел,

  давись же, добавки себе прося:

   ты следующий. Ветер вытер вертел, —

 всё ждёт…

         Замусоленный, жжёт асфальт

         подушечки лап агрессивной солью,

         а граждане…    просто хотят поспать —

         и дни, и недели жуя, как сою.

 

Не впрок, бесполезно… Всё без следа

 минует: лишения, голод, войны…

  величие, бедность… руда, еда…

 

         Зверь сыт? Рыбы целы.   И все довольны.



НАВЕРХ                                    НА ГЛАВНУЮ